50. Слияние

Не медля ни секунды после слов Омеги — слов, что прожгли горячее нутро Альфы насквозь, словно раскалённая сталь, — Хван одной рукой раздвинул маленькие, миниатюрные ножки Феликса. Тот сдержанно, почти беззвучно застонал — от нетерпения, от искушения, от того, что долгожданный миг наконец приближался.

Два настырных, но очень аккуратных пальца резким, но выверенным движением вошли до основания в узкую, горячую дырочку.

Феликса бросило в дрожь. В глазах начало темнеть — резко, пугающе, но резкие, ритмичные толчки пальцев привели его в чувства, вернули в реальность. Джин был нежен как никогда. Его опытные, умелые пальцы блуждали глубоко внутри подготовленного прохода, растягивали его, подготавливали к чему-то большему, и Ликс позабыл обо всём на свете.

А потом Джин резко прекратил терзания.

Омега, умирающий от ожидания, сжал край подушки так, что костяшки побелели. Слёзы, подступившие к основанию глаз, умоляюще блестели в полумраке, когда он посмотрел на Альфу. В этом взгляде было всё: и мольба, и благодарность, и нетерпение, и страх, что это прекратится. Он давал понять — терпение действительно на исходе. Ещё немного, и он рассыплется на куски, не выдержав этой сладкой пытки.

Мучения Омеги прекратились в ту же секунду.

Неожиданное, но такое желанное проникновение Альфы — резким, глубоким толчком, заполнившим Омегу до основания — вырвало из его груди сдавленный, полный блаженства стон. Ликс закатил глаза, чувствуя, как мир вокруг перестаёт существовать. Остались только они двое — он и Джин. Только это тепло, эта полнота, это чувство, что он наконец дома.

Он сжал подушку сильнее, почти разрывая ткань, и несдержанно, словно повинуясь древнему инстинкту, подался навстречу Джину. Альфа, в свою очередь, присосался руками к его ягодицам — крепко, требовательно — и громко застонал, сжимая упругую попку в ладонях, оставляя на ней покрасневшие следы от шлепков.

Не прекращая своих ритмичных, глубоких движений, Джин наклонился к вспотевшему, раскрасневшемуся личику Ликса. Непослушную прядь, прилипшую к влажному лбу, он аккуратно убрал за ухо, а затем одарил лоб нежным, почти целомудренным поцелуем. Потом спустился к носику — и снова поцелуй, мягкий, как дуновение ветра. Щёки тоже не остались без внимания — Джин целовал каждую, не торопясь, смакуя момент.

Но главная слабость Хвана — это губы этой ненасытной, прекрасной куколки.

Обхватив лицо Ликса обеими ладонями, Хёнджин на пару секунд задержал взгляд на них — приоткрытых, влажных, припухших от предыдущих поцелуев. Этого хватило, чтобы у него перехватило дыхание. Он жадно впился в губы, ловя ртом очередной стон Омеги.

Неистово, почти одержимо Альфа мял его восхитительные губы своими, покусывая и всасывая их, словно самый сладкий, самый драгоценный нектар. Пчела жалит больно, если потревожить её улей, но это того стоит, если взамен за победу ты получаешь такое сладкое лакомство, что попробовав однажды, будешь хотеть его снова и снова, до бесконечности.

Толчки Джина усилились. Неугомонное, крупное тело прижалось к хрупкому Омеге так сильно, как будто хотело раствориться в нём, стать единым целым. Феликс из последних сил держался, чтобы не утонуть в этом омуте наслаждения, но с каждым толчком чувствовал, как тело машинально вздрагивает, как дыхание сбивается, становясь прерывистым и хриплым.

Он вцепился в спину Альфы ногтями, царапая её, оставляя красные полосы — метки, которые Джин будет носить с гордостью. Руками он спустился к бёдрам, прижимаясь ещё сильнее, ещё теснее, стараясь сократить расстояние между ними до невозможности.

Но не успел Ликс привыкнуть к достаточно сильному, набирающему обороты темпу, как Альфа сорвался с катушек.

Он неустанно, исступлённо вдалбливал Ликса в кровать, и громкий, грубый стон сорвался с губ Омеги, когда темп ускорился до предела. Феликс утопал в этих сильных, надёжных руках, тонул в самом Альфе, терял себя и находил заново — в каждом толчке, в каждом вздохе, в каждом бешеном ударе сердца.

В жизни Ликса не было ни одного человека, который был бы хоть чем-то похож на этого. Незаменимого. Неповторимого. Его Альфу. Его мужчину. Того, кому он готов отдать жизнь — без раздумий, без сожалений, без единого вопроса.

Из мечтательных мыслей Ликса вырвала жгучая боль в области шеи.

---

Укус

Сколько раз мысленно Альфа мечтал пометить своего Омегу? На калькуляторе не уместились бы эти цифры — они уходили в бесконечность, такую же бесконечную, как его любовь к Феликсу.

Хёнджин вонзил клыки в нежную, тонкую кожу шеи — именно там, где билась самая главная артерия, где пульс Ликса отдавался бешеным, испуганно-счастливым ритмом. Омега вздрогнул, вскрикнул — от неожиданности, от боли, от осознания того, что это значит. Укус Альфы — это не просто метка. Это клятва. Это обещание. Это признание: «Ты мой, и никто никогда не посмеет тебя тронуть».

Хёнджин победно улыбнулся, облизнул шею Ликса, собирая языком выступившие капельки крови, и продолжил терзать хрупкое тело — теперь с новой силой, с новой страстью, подстёгнутый близостью, завершённостью, тем, что наконец-то всё стало правильно.

От таких резких, глубоких толчков Альфы Ликс окончательно растворился. Он потерял счёт времени, потерял счёт наслаждению, потерял счёт тому, сколько раз за эту ночь излился на простынь, оставляя на ней влажные, тёплые следы.

Ликс блаженно дышал, тяжело, прерывисто, и слабыми, почти бессильными руками обхватил шею Альфы, притягивая его к себе и вовлекая в новый, полный благодарности и любви поцелуй.

Несколько резких, заключительных толчков — и Альфа последовал за ним.

Он кончил бурно, исступлённо, заполняя Омегу до основания, до самого дна. Ликс слегка вздрогнул, когда почувствовал теплоту внизу живота — тягучую, густую, растекающуюся по внутренностям и наполняющую его до краёв, до невозможности вместить ещё хоть каплю.

Джин не вышел. Не отрываясь от горящих, припухших губ Омеги, он подался бёдрами вперёд, вжимая свой член ещё глубже, заставляя узел разбухать ещё сильнее. Феликс ошарашенно распахнул глаза, когда почувствовал, насколько сильно тот разбух, намертво сцепляя их друг с другом.

— Тш-ш-ш, — прошептал Альфа, чувствуя его испуг. — Всё правильно, малыш. Так и должно быть.

Он успокаивающе зашептал Омеге на ушко тёплые, ласковые слова о любви — о том, какая она сильная, о том, как долго он ждал этого момента, о том, что теперь они навсегда связаны. А потом осторожно перевернулся на бок, чтобы сцепка стала более комфортной и для него, и для Ликса.

---

Часть 30. Покой

Насытившись друг другом до невозможности, до полного изнеможения, они лежали в обнимку на продавленной, скрипучей кровати, не думая ни о чём плохом. В голове не было ни страха, ни тревоги, ни сожалений. Только тишина. Только спокойствие. Только равномерное дыхание двоих, которые наконец-то перестали убегать друг от друга.

Что их ждёт после этой ночи? Они не знали. И не хотели знать — сейчас, в эту секунду, это не имело значения.

Последней каплей для сентиментального, измученного Ликса стали слова Джина. Альфа будто почувствовал, что Омеге сейчас и правда очень плохо и страшно — не физически, а внутри, глубоко в душе, там, где таятся самые тёмные страхи. Джин трепетно, почти молитвенно сжал его в объятиях сильнее, прижал к своей груди, давая почувствовать, что он здесь, что он никуда не уйдёт, что он будет рядом всегда.

— Всё будет хорошо, малыш, — прошептал он тихим, ласковым голосом. — Я обещаю. Мы справимся. Вместе.

Впервые за такое мучительное, долгое время бессонных ночей, наполненных кошмарами и липкой тревогой, Ликс почувствовал спокойствие. Настоящий, глубокий, всепоглощающий душевный покой. Он прижался к Джину ещё крепче, уткнулся носом в его грудь, вдохнул родной, такой знакомый запах — и очень быстро, почти мгновенно, провалился в сон. Без сновидений. Без страхов. Просто — тишина, тепло и сильные руки, которые держали его так, будто он был самым дорогим сокровищем в мире.

---

Часть 31. В больнице

— Да со мной всё хорошо! — злобно прорычал Альфа на бету-медсестру, которая, слегка вздрогнув, продолжила обрабатывать его раны. Её руки дрожали, но она старалась не показывать страха.

Хо увидел это — её испуг, её профессиональное спокойствие, за которым скрывалась обычная человеческая боязнь крика. Он заставил себя выдохнуть, успокоиться и заговорил уже спокойным, почти мягким тоном.

— Прошу прощения, — сказал он, и в его голосе прозвучало искреннее сожаление. — Не хотел кричать на вас. Вы здесь, чтобы помочь, а я... — он покачал головой, — простите. Скажите мне, пожалуйста, где мой Хан? С ним всё хорошо? Я его так ни разу не видел с момента, как нас привезли сюда.

Умоляющий и одновременно пугающий — своей глубиной и интенсивностью — кошачий взгляд Хо заставил девушку на секунду растеряться. Она отвела глаза, потом снова посмотрела на него, и в её взгляде читалось сочувствие.

— Я вас понимаю, Ли Минхо, — мягко сказала она. — Но, конечно, вы его не видели. Когда вас привезли, вы оба были без сознания. Однако он до сих пор не пришёл в себя. Насколько мне известно, его состояние стабильное. Не волнуйтесь, всё будет хорошо. А теперь вам самому нужно отдыхать.

— Да какой отдых? — Хо попытался приподняться на кровати, но слабость и капельница не позволили ему этого сделать. — Я хочу к нему! Пустите меня, пожалуйста!

— Сегодня вам точно не разрешат, — медсестра покачала головой, но в её голосе не было жестокости — только спокойная, профессиональная твёрдость. — Но если вы сейчас меня послушаете и будете соблюдать постельный режим хотя бы до утра, я обещаю вам — если врачи позволят, вы его увидите завтра. А теперь отдыхайте. Спокойной ночи.

— Хорошо, хорошо, — выдохнул Хо, чувствуя, как напряжение покидает его тело. — Я обещаю. Буду отдыхать. Спасибо вам. Спасибо большое.

— Пожалуйста, — медсестра улыбнулась и бесшумно вышла из палаты.

Счастливая улыбка растянулась по лицу Альфы почти до ушей. Он, как и обещал, послушно лёг на подушку, уставился в белёсый, потрескавшийся от времени больничный потолок и думал только о своём щекастом чуде.

Как же ему не хватало любимого рядом всё это время. Притворяться грубым и холодным, делать вид, что ему всё равно, было самой изощрённой пыткой для Минхо. Каждый день, каждую минуту, каждый взгляд в сторону Хана, когда он должен был оставаться равнодушным, вырывал кусок из его души.

Но за своё разбитое сердце он не переживал. Он переживал за ту боль, что сам причинил Омеге в ту ночь — когда поцеловал того проклятого Омегу по имени Хи Сон. Хи Сон, который оказался одной из главных пешек в грязной игре его матери. Кто бы мог подумать, что мать способна опуститься до такого — использовать живого человека как инструмент для разрушения жизни собственного сына.

---

Предыстория. Сломанные нити

Отношения с матерью у Минхо всегда были плохими. Он не помнил ни одного дня, чтобы она обняла его просто так, без причины. Ни одного случая, чтобы она сказала «я горжусь тобой». Но всё ухудшилось в сто крат, как только он расстался с Хи Соном.

Мать была в бешенстве.

Она обещала устроить сыну самую «сладкую» жизнь — сладость, которую он запомнит на вкус навсегда. Ведь он потерял такую партию для хорошего будущего. Такие деньги. Такие возможности. Родители Омеги Хи Сона входили в число самых влиятельных и богатейших людей Кореи. Свадьба с их сыном открывала перед семьёй Минхо двери в мир, о котором они могли только мечтать.

А глупый, неблагодарный сын променял всё это великолепие на какого-то смазливого, зазнайку Омегу — Хан Джинсона.

Она ненавидела его всем сердцем. Этой ненависти не было предела — она росла, ширилась, как раковая опухоль, и в конце концов поглотила её целиком, заставив пойти на чудовищные вещи.

Она даже не заметила, как убивает своего сына собственными руками. Не используя при этом ни ножа, ни яда, ни верёвки — только ложь, манипуляции и холодное, расчётливое безразличие. Всё сама. И добровольно.

Минхо знал: возможно, он никогда не простит её за то, что она сделала с Ханом. Даже по договору было только одно условие, единственное правило, которое он попросил мать соблюдать: ни в коем случае не беспокоить и не причинять никакого вреда его Омеге.

Большего он и не хотел. Лишь бы с любимым всё было хорошо.

Но, как и следовало ожидать, она пошла против правил. Ей никогда не понять, что такое чувство любви. И что такое сожаление.

Размышлять о матери Хо мог часами — но сейчас, когда тело изнывало от усталости, а веки тяжелели с каждой секундой, он предпочёл избавиться от мыслей о ней. Слишком тяжело. Слишком больно.

Минхо тревожно прикрыл глаза, на секунду задержав дыхание. А потом медленно, с облегчением, провалился в глубокий, спокойный сон — впервые за много месяцев без кошмаров.