2 часть

Утренний свет, пробивавшийся сквозь неплотно задернутые шторы, казался Феликсу насмешкой. Солнце вставало, мир просыпался, птицы начинали свою беспечную трескотню за окном, а в его вселенной время застыло в одной точке — в моменте, когда его перевернули на живот и лишили последнего, что у него было. Человеческого достоинства.

Он сидел на холодном кафельном полу ванной, обхватив колени руками. Пижамные штаны неприятно липли к телу в тех местах, где раны продолжали сочиться. Каждое движение причиняло боль — тупую, ноющую, напоминающую о том, что произошло. Но боль физическая была ничем по сравнению с той пустотой, что разрасталась внутри. Словно кто-то вырезал его душу тупым ножом, оставив только оболочку, которая дышит, моргает, но уже не живёт.

За дверью послышалось шевеление. Кровать скрипнула. Феликс весь сжался, превратился в слух. Сердце забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Хёнджин проснулся. Сейчас он уйдёт. Пожалуйста, пусть он просто уйдёт.

Хёнджин открыл глаза. Голова раскалывалась, виски сдавливало, словно тисками. Во рту был мерзкий привкус перегара и чего-то металлического. Он застонал, перекатываясь на спину. Похмелье было чудовищным. Он не сразу понял, где находится. Простыни были чужими, не его. Пахло чем-то сладковатым и... страхом? Этот запах омежьего ужаса всё ещё витал в воздухе, въелся в подушку, в покрывало.

Хёнджин сел на кровати, и тут же волна воспоминаний накрыла его с головой. Обрывки, как разбитое зеркало: вкус крови на губах, ощущение чужого, содрогающегося от боли тела под ним, глухие, отчаянные всхлипы в подушку. Он замер. Нет. Этого не может быть. Это был сон. Пьяный, кошмарный сон.

Он опустил взгляд. Его рубашка была мятой, наполовину расстёгнутой. На брюках, в области ширинки, темнело пятно. На простыне, на том месте, где лежал Феликс, он увидел кровь. Не много, но достаточно, чтобы тошнота подкатила к горлу. Это не было сном.

Первая реакция была животной, защитной. Злость. Этот мелкий ублюдок, этот заморышь, это он во всём виноват. Зачем он вообще здесь? Зачем крутился перед глазами со своим бледным личиком и глазами побитой лани? Сам нарвался. Хёнджин всегда находил оправдание своим поступкам. Так было проще. Признать свою вину означало бы признать, что он — чудовище. А он не чудовище. Он Хёнджин. Сын богатых родителей, альфа, будущее корпорации. Ему всё дозволено.

Он встал с кровати, пошатываясь. Голова кружилась. Он подошёл к двери ванной и дёрнул ручку. Заперто.

— Эй, — голос прозвучал хрипло, грубо. Он сам едва узнал его. — Открывай.

Тишина. Только звук льющейся воды, которую Феликс так и не выключил до конца — тонкая струйка стекала в раковину.

— Я сказал, открой дверь! — он ударил ладонью по деревянной панели. Раз, другой. Внутри послышался тихий, сдавленный всхлип, и от этого звука что-то неприятно кольнуло в груди. — Трус! Сиди там и дрожи, мне плевать.

Хёнджин развернулся и, потирая виски, вышел из комнаты. В коридоре было тихо. Родители, должно быть, вернулись поздно ночью и ещё спали. Он прошел в свою спальню, которая была в два раза больше комнаты Феликса, и рухнул на кровать. Стянул с себя грязную одежду и бросил на пол. В зеркале напротив он увидел своё отражение. На шее алела царапина. Маленькая, но заметная. След ногтей Феликса, который пытался отбиться. Хёнджин потрогал её пальцами.

— Чёртов псих, — прошептал он сам себе, но слова не имели веса. Они были пустыми.

Он пытался заснуть, но сон не шёл. В голове, как заезженная пластинка, крутился один и тот же момент: Феликс, дрожащий, безвольный, уткнувшийся лицом в подушку, и его собственные руки, жадно шарящие по этому худому, костлявому телу. Зачем он это сделал? Просто потому что был пьян? Или потому что хотел этого трезвым, и алкоголь лишь снял внутренние запреты? Эта мысль испугала его больше всего. Он вспомнил слова, которые сам сказал: «У тебя и правда... чертовски красивое личико. Я думал об этом. Часто думал». Значит, это было в нём. Это тёмное, грязное желание жило внутри, просто ждало своего часа.

День прошёл как в тумане. Хёнджин не выходил из комнаты. Слуги принесли ему обед, но он даже не притронулся к еде. Он лежал, уставившись в потолок, и гнал от себя мысли. Но они возвращались, липкие, мерзкие, обвиняющие.

Феликс не выходил из своей комнаты до самого вечера, пока не убедился, что дом затих, а шаги Хёнджина больше не раздаются поблизости. Ему пришлось. Голод скручивал желудок, а горло саднило от жажды. Он тихо, как мышь, прокрался на кухню. В доме было пусто, слуги ушли в свою пристройку. Достал из холодильника бутылку воды и начал жадно пить, давясь и проливая на подбородок.

— Феликс?

Он вздрогнул так, что бутылка выскользнула из рук и покатилась по полу, разливая воду. В дверях кухни стояла госпожа Хван. В домашнем платье, с идеальной укладкой, она смотрела на него с лёгким недоумением.

— Почему ты не на ужине? Мы ждали тебя. Ты плохо себя чувствуешь?

Феликс открыл рот, чтобы ответить, но не смог выдавить ни звука. Он просто стоял, опустив голову, чтобы она не заметила разбитую губу, и мелко дрожал. Слова застряли в горле. Рассказать? А кто ему поверит? Слово приёмного заморыша против слова родного, любимого сына? Нет. Только не в этом доме.

— Я... просто устал, — прошептал он, не поднимая глаз. — Можно я пойду спать?

Госпожа Хван нахмурилась. Её материнский инстинкт, атрофированный годами светской жизни и делегирования воспитания нянькам, всё же подал слабый сигнал. Что-то было не так. Мальчик выглядел... сломленным.

— Ну, хорошо, — сказала она без особого энтузиазма. — Иди. Но завтра чтобы был за столом. Это неприлично.

— Да, мадам.

Феликс развернулся и пошёл, неестественно прямо держа спину, чтобы скрыть боль при ходьбе. Каждый шаг давался с трудом. Госпожа Хван смотрела ему вслед, и где-то в глубине души шевельнулось сомнение. Но она подавила его. Её сын не мог сделать ничего плохого. Это исключено.

Следующие несколько дней стали для Хёнджина пыткой. Он избегал Феликса не из чувства вины, а из-за того странного, раздражающего дискомфорта, который возникал при взгляде на него. Присутствие этого заморыша теперь не веселило, а бесило своей молчаливой укоризной. Феликс же стал еще тише, прозрачнее. Он скользил по дому бесшумной тенью, вздрагивая от каждого громкого звука. Его глаза, которые раньше просто выражали страх, теперь были абсолютно пустыми. В них не было ни боли, ни надежды, ни мольбы. Ничего. Два темных, бездонных колодца. Это бесило Хёнджина больше всего.

Однажды они случайно столкнулись в коридоре. Феликс нёс стопку книг из библиотеки, которые попросила госпожа Хван. Увидев Хёнджина, он замер, как вкопанный, инстинктивно вжав голову в плечи. Книги покачнулись. Одна упала на пол с глухим стуком.

— Подними, — скомандовал Хёнджин. Он сам не знал, зачем это говорит. Просто старый шаблон поведения сработал сам. Унизить, показать власть.

Феликс медленно, не сводя с него пустого взгляда, наклонился. Движения были скованными, зажатыми. Хёнджин заметил, как он поморщился, когда наклонялся — видимо, боль всё ещё давала о себе знать. И это резануло. Не сильно, как порез бумаги, но достаточно, чтобы вызвать секундное замешательство.

— Ты что, больной? — спросил он грубо, хотя вопрос был глупым. Он сам был причиной этой боли.

Феликс поднял книгу, выпрямился, и на секунду их глаза встретились. И Хёнджин увидел там нечто, от чего его пробрала дрожь. Не страх. Не ненависть. А пустоту. Словно внутри этого тела больше никого не было. Словно Хёнджин убил его, и перед ним стоит лишь оболочка, призрак.

Феликс ничего не ответил. Он просто обошёл его по дуге, прижимаясь к стене, и скрылся за поворотом. Хёнджин остался стоять в коридоре. Ему вдруг стало холодно. Он впервые почувствовал себя не охотником, а убийцей. И это ощущение ему не понравилось. Совершенно не понравилось.

Вечером того же дня Хёнджин сидел в своей комнате перед включенным ноутбуком. Экран светился, но он не видел, что на нём. Внутри него боролись два чувства. Первое — привычная, высокомерная злость: этот щенок всё ещё имеет наглость находиться в его доме, дышать его воздухом, раздражать своим видом. Второе — новое, непонятное, липкое чувство, которое он отказывался называть виной. Оно скребло изнутри, не давая покоя.

«Он сам виноват. Нечего было быть таким... таким...», — думал он, но мысль обрывалась. Таким каким? Красивым? Беззащитным? Сломанным еще до того, как он, Хёнджин, приложил к этому руку? Он вспомнил, как Феликс инстинктивно прикрывал голову рукой в первые дни. Вспомнил шрамы на его рёбрах, которые заметил той ночью — тонкие, белые линии, свидетельства прошлой, чужой жестокости. Этот мальчик был жертвой задолго до того, как попал в этот дом. А он, Хёнджин, просто продолжил дело тех ублюдков из детдома.

Он резко захлопнул ноутбук. Эта мысль была невыносимой. Лучше вообще не думать. Лучше пойти в клуб, напиться, забыться. Но он знал, что алкоголь — это то, с чего всё началось. И он боялся. Боялся, что, напившись снова, он опять пойдёт в ту комнату. И на этот раз может не просто изнасиловать, а убить. Потому что тьма внутри него, однажды выпущенная наружу, требовала продолжения.

Феликс в это время сидел на подоконнике в своей комнате, прижавшись лбом к холодному стеклу. За окном шумел ветер. Ветви большого клёна скребли по стеклу, словно костлявые пальцы. Он смотрел в темноту и думал. Думал не о том, что с ним сделали — эти мысли он заблокировал, спрятал в самый дальний угол сознания, чтобы не сойти с ума. Он думал о том, как долго ещё сможет это терпеть.

В детдоме у него была мечта — обрести семью. Дом. Безопасность. Теперь эта мечта превратилась в насмешку. У него был дом, похожий на дворец. У него была «семья». Но он никогда не чувствовал себя более одиноким и беззащитным, чем сейчас.

Он открыл ящик прикроватной тумбочки. Там лежал небольшой осколок стекла, который он подобрал на заднем дворе несколько дней назад — острый, блестящий в лунном свете. Он не знал точно, зачем его взял. Просто на подсознательном уровне, в том самом тёмном уголке, куда он спрятал боль, зрело решение. Простое и единственно верное. Если боль становится невыносимой, если страх заполняет всё, не оставляя места для дыхания, выход есть. Всегда есть один последний выход. Он поднёс осколок к запястью, где под тонкой кожей голубели вены. Холод стекла отрезвлял. Нет, ещё не время. Нужно потерпеть. Может быть, всё изменится. Может быть, Хёнджин уедет. Может быть, он умрёт. Может быть, случится чудо.

Но чудес не бывает. Феликс знал это лучше других. Он положил осколок обратно в ящик. Это был его билет. Обратный билет в никуда. В то самое небытие, где нет ни боли, ни страха. И он знал, что когда-нибудь им воспользуется. Осталось только набраться смелости.