3 часть

За шесть лет до особняка Хванов.

Воздух в спальне детского дома №17 был спёртым и тяжёлым. Пахло хлоркой, мочой и чем-то затхлым — запах бедности и безнадзорности, который въелся в стены, в матрасы, в саму кожу детей, живших здесь. Ночь опустилась на город, но в комнате на двенадцать коек никто не спал. Ждали. Прислушивались к шагам в коридоре. Когда тяжёлые ботинки дежурного воспитателя затихали в дальнем конце здания, начиналось оно — время хищников и жертв.

Феликсу было десять. Маленький, щуплый, с огромными глазами, в которых застыл вечный вопрос: «За что?». Он лежал на своей койке у самой дальней стены, натянув тонкое одеяло до подбородка, и молился. Молился не богу — он давно перестал верить, что кто-то там, наверху, слышит его. Он молился, чтобы этой ночью его не заметили. Чтобы старшие мальчики нашли себе другую жертву. Чтобы ему дали поспать хотя бы пару часов.

Но молитвы не работали. Никогда не работали.

Одеяло резко сдёрнули. Холодный воздух обжёг кожу. Над ним нависли три тени — Чжун, Доён и Сокчин. Троица, которая держала в страхе всё младшее крыло. Чжуну было четырнадцать, он был альфой, и его рано проснувшаяся жестокость не знала границ. Доён и Сокчин были его верными шакалами, бетами, которые выслуживались перед вожаком.

— Сладких снов, Ликси, — прошептал Чжун, и его гнилозубая ухмылка блеснула в лунном свете. — Мы тут подумали, тебе, наверное, одиноко. Решили составить компанию.

Феликс попытался закричать, но Доён уже зажал ему рот грязной ладонью. Запах немытых пальцев, сигарет и чего-то кислого ударил в нос, вызывая рвотный позыв. Его стащили с кровати на пол. Удар локтем о бетонный пол — и рука онемела. Кто-то из других детей на соседних койках замер, притворяясь спящим. Никто не вмешивался. Вмешиваться означало стать следующим.

— Говорят, омеги рождаются, чтобы их трахали, — Чжун присел на корточки, разглядывая Феликса, как энтомолог разглядывает редкое насекомое. — Ты же у нас омежка, да? Маленький, хорошенький. Мы видели твои медицинские бумажки в кабинете директора.

Феликс затрясся. Да, он был омегой. Тест, который проводили всем детям при поступлении, показал это. Но он никому не говорил. Это было его тайной, его проклятием. Омеги были самыми уязвимыми, самыми желанными мишенями.

— Не трогайте... пожалуйста... — его голос дрожал, слёзы уже текли по щекам, но он ещё надеялся. На чудо. На человечность. На что-то.

Чжун рассмеялся. Это был лающий, каркающий смех, совсем не детский.

— Слышали? «Пожалуйста». Вежливый какой. Но я не люблю, когда меня просят. Я люблю, когда меня боятся. Доён, подержи его.

Доён схватил Феликса за волосы, оттягивая голову назад так, что шея неестественно выгнулась. Сокчин держал его за руки, выкручивая их за спину. Феликс не мог пошевелиться. Он мог только смотреть, как Чжун расстёгивает свой ремень.

— Не надо, я сделаю всё что угодно, я буду убирать твою постель, отдавать свою еду, только не надо...

— Ты и так будешь отдавать свою еду, — спокойно сказал Чжун, вытаскивая ремень из петель. — И убирать постель. И делать всё, что я скажу. А это, — он помахал ремнём перед лицом Феликса, — просто чтобы ты сразу понял правила.

Первый удар пришёлся по спине. Тонкая ткань пижамы не смягчила его. Феликс закричал в ладонь Доёна. Второй удар. Третий. Четвёртый. Чжун бил методично, с каким-то извращённым наслаждением. Он не останавливался, пока спина Феликса не превратилась в одно сплошное кровавое месиво, а крики не перешли в тихие, едва слышные всхлипы.

— А теперь самое интересное, — Чжун отбросил ремень. — Раздевайте его.

Этой ночью десятилетний Феликс узнал, что такое ад. Чжун не насиловал его в том смысле, в каком это сделал Хёнджин годы спустя — он был ещё слишком молод для этого физически. Но то, что он делал, было не лучше. Унижение. Изнасилование предметами. Пытки, от которых сознание Феликса уплывало в серую, спасительную мглу, а потом возвращалось обратно в кошмар. Это длилось часами. Троица ушла только под утро, оставив его лежать на холодном полу, голого, избитого, в луже собственной крови и мочи.

Это был первый раз. Но не последний.

Следующие два года превратились в бесконечную череду пыток. Воспитатели? Они всё знали. Не могли не знать. Феликс приходил на завтрак с синяками, с разбитыми губами, хромая. Однажды он попытался пожаловаться. Подошёл к старшей воспитательнице, тёте Пак, полной женщине с вечно недовольным лицом, и тихо сказал:

— Меня обижают. По ночам. Мальчики из старшей группы. Они бьют меня и делают... плохие вещи.

Тётя Пак посмотрела на него поверх очков. В её взгляде не было ни сочувствия, ни удивления. Только раздражение.

— Не выдумывай, — отрезала она. — Чжун — хороший мальчик из трудной семьи. Он помогает мне следить за порядком. А ты, Феликс, вечно ноёшь. Лучше бы полы помыл, чем жаловаться на тех, кто старше.

В тот день Феликс понял: взрослые не помогут. Взрослым плевать. Они сами боялись Чжуна и его шайки. Или им просто было удобно делать вид, что ничего не происходит. Детский дом существовал не для того, чтобы защищать детей. Он существовал, чтобы прятать их от глаз общества, делать вид, что проблема сирот решается. А то, что творилось внутри, никого не волновало.

Шло время. Феликсу исполнилось двенадцать. Издевательства стали изощрённее. Чжун, Доён и Сокчин чувствовали свою полную безнаказанность. Они могли разбудить его посреди ночи и заставить стоять босиком на горохе в углу спальни, пока его ступни не покрывались кровавыми точками. Могли облить ледяной водой зимой и вытолкать на незастеклённый балкон. Могли заставить есть с пола, как собаку. Могли просто избивать — молча, жестоко, пиная ногами в живот и по рёбрам.

Однажды зимой, в особенно морозный день, когда столбик термометра опустился ниже минус двадцати, Чжун придумал новое «развлечение». После ужина, когда все разошлись по спальням, он подозвал Феликса.

— Видишь тот сугроб? — он указал в окно. Во дворе, прямо под окнами спальни, намело огромный сугроб. — Хочу посмотреть, как быстро омега может замёрзнуть. Раздевайся.

Феликс не стал спорить. Споры делали только хуже. Он молча снял с себя одежду — свитер, штаны, нижнее бельё. Холодный воздух мгновенно сковал тело. Чжун открыл окно.

— Прыгай.

— Пожалуйста... там холодно... я умру...

— Прыгай, или я сделаю кое-что похуже, — Чжун достал из кармана зажигалку. — Например, проверю, как хорошо горит твоя кожа.

Феликс закрыл глаза и шагнул в пустоту. Падение было коротким. Снег смягчил удар, но холод обжёг сразу, пронзил до костей. Он лежал в сугробе, голый, и смотрел на светящееся окно спальни, откуда доносился смех. Его трясло так сильно, что зубы стучали. Он попытался подняться, но тело не слушалось. Снег был колючим, ледяным, он обжигал хуже огня.

Феликс не знал, сколько времени прошло. Минуты? Часы? Он перестал чувствовать пальцы рук и ног. Потом перестал чувствовать руки и ноги целиком. Дрожь прекратилась, сменившись странным, обманчивым теплом. Он знал, что это плохой знак. Так бывает, когда умираешь от переохлаждения — перед концом становится тепло. Он почти принял эту мысль. Почти смирился. Может, смерть — это лучше, чем то, что ждёт его завтра?

Но смерть не пришла. Через час, когда Чжуну и его шайке надоело смотреть, они спустились, затащили его, уже полубессознательного, обратно в здание, бросили в коридоре. Воспитатель, нашедший его утром, просто цокнул языком и сказал: «Опять ты. Хватит болеть, у нас нет лишних лекарств». Феликс провалялся с температурой под сорок две недели. Никто не вызвал врача. Его организм справился сам. Выжил. Выкарабкался. Хотя в глубине души Феликс жалел об этом.

К тринадцати годам он стал совершенным затворником. Разговаривал редко, шёпотом. Двигался бесшумно, стараясь не привлекать внимания. Ел то, что оставляли другие. Научился прятаться в самых неожиданных местах — в прачечной, в подвале, на чердаке. Его тело покрылось шрамами — белыми, розовыми, свежими, затянувшимися. Карта боли, которая рассказывала историю его жизни без слов.

Но Чжун всегда находил его. Как ищейка. И с каждым разом издевательства становились всё более изощрёнными. Он словно пытался проверить, есть ли у Феликса предел. Где та точка, после которой мальчик окончательно сломается, сойдёт с ума, наложит на себя руки? И Феликс чувствовал, что эта точка близка. Очень близка.

Особенно страшным был день, когда ему исполнилось четырнадцать. Никто не поздравил его. Никто не подарил подарок. День рождения в детском доме — это просто ещё один день. Но Чжун решил сделать его «особенным». Он подстерёг Феликса в душевой, куда тот зашёл поздно вечером, надеясь помыться в одиночестве.

Феликс стоял под тусклой струёй тёплой воды, смывая с себя грязь прожитого дня, когда дверь душевой распахнулась. Вошли Чжун, Доён и Сокчин. У каждого в руках было по ведру.

— С днём рождения, ублюдок, — ухмыльнулся Чжун.

Содержимое вёдер обрушилось на Феликса. Но это была не вода. Густая, липкая, отвратительно пахнущая жижа — помои с кухни, смешанные с тухлыми яйцами и ещё какой-то дрянью. Феликса вырвало прямо там, под душем. А троица стояла и смеялась, глядя, как он давится рвотой, пытаясь смыть с себя эту мерзость.

— Мало того, что ты омега, так ты ещё и воняешь теперь, как помойка, — сказал Чжун. — Давай-ка мы тебя отмоем. Как следует.

Они схватили его и принялись тереть жёсткими щётками, которые использовали для чистки унитазов. Кожа горела, сдираемая грубой щетиной. А потом, когда Феликс уже почти терял сознание от боли, Чжун схватил его за волосы, притянул к себе и прошептал на ухо:

— Скажи, что любишь меня.

— Ч-что?

— Скажи, что любишь. Что я твой хозяин. Что ты благодарен мне за всё.

Феликс молчал. И тогда Чжун начал выдирать его волосы. Прядь за прядью. Медленно. С наслаждением. Боль была невыносимой, она пульсировала в каждой клеточке скальпа, отдавалась в глаза, в зубы.

— Скажи!

— Я... я люблю тебя, — прошептал Феликс, и ему казалось, что вместе с этими словами он выплёвывает остатки собственной души. — Ты мой хозяин. Я благодарен тебе за всё.

Чжун отшвырнул его. Феликс упал на мокрый кафель и зарыдал. Не от боли — от унижения. От осознания того, во что он превратился. В послушную, дрожащую, жалкую тварь, которая готова сказать что угодно, лишь бы боль прекратилась.

После этого случая Феликс впервые всерьёз задумался о смерти. Не как о страшном конце, а как об избавлении. Он начал приглядываться к окнам верхних этажей, к верёвкам в подсобке, к ножам на кухне. Но что-то его останавливало. Может быть, слабая, угасающая надежда на чудо. А может быть, просто трусость. Он сам не знал.

Когда ему исполнилось пятнадцать, Чжун и его приспешники покинули детский дом — они достигли совершеннолетия и были выпущены во взрослую жизнь. Феликс думал, что мучения закончились. Он ошибался. Место Чжуна заняли другие. Система была неизменна: всегда находились сильные, желающие самоутвердиться за счёт слабых, и всегда находились жертвы, которые не могли дать отпор.

К пятнадцати годам Феликс весил как двенадцатилетний. Он был бледным, измождённым, с тёмными кругами под глазами и вечно испуганным выражением лица. Но при этом, словно по злой иронии природы, его черты становились всё тоньше и красивее. Большие глаза, пухлые губы, изящная линия скул. Другие дети называли его «куклой» — и это было оскорбление. Взрослые, приходившие в детский дом — потенциальные усыновители, — иногда задерживали на нём взгляд. Но, узнав, что он омега, быстро теряли интерес. Никто не хотел брать в семью «сложного» ребёнка.

А потом появилась госпожа Хван. Она пришла не одна — с целой свитой социальных работников, с фотографами из благотворительного фонда. Ей нужен был ребёнок, чья история тронет сердца публики. Красивый, забитый, несчастный мальчик-сирота — идеальный материал для пиар-кампании. Когда она увидела Феликса, её глаза загорелись. Она не видела в нём человека. Она видела в нём реквизит.

— Ты хочешь поехать со мной? — спросила она, ослепительно улыбаясь. — У тебя будет свой дом, своя комната, вкусная еда и даже брат.

Феликс посмотрел на неё — красивую, пахнущую дорогими духами, в безупречном костюме — и не поверил. Это была ловушка. Очередная ловушка. Но что ему оставалось? Ещё один год в детском доме — и он либо умрёт от истощения, либо сойдёт с ума, либо сделает это сам.

— Да, — прошептал он. — Я хочу.

Он не знал тогда, что из одного ада его перевезут в другой. Что брат, о котором с такой теплотой говорила госпожа Хван, окажется не лучше Чжуна. Что «своя комната» станет местом, где его изнасилуют. Что «вкусная еда» будет застревать в горле от унижений. Что красивая сказка обернётся новым кошмаром.

Когда машина увозила его из детского дома, Феликс в последний раз посмотрел на серое здание через заднее стекло. Он думал, что плакать будет от счастья. Но слёз не было. Их больше не осталось. Он выплакал их все за шесть лет ада. Вместо слёз была только пустота и слабая, глупая, детская надежда, которую он уговаривал себя не испытывать.

Он ошибся. Надежда ещё жила. И именно ей суждено было умереть самой мучительной смертью в стенах особняка Хванов.