1 часть

Дождь барабанил по стеклу, смазывая огни вечернего Сеула в одну сплошную неоновую акварель. В доме пахло дорогой кожей, свежей выпечкой, которую каждое утро привозил личный повар, и чем-то ещё — едва уловимым, стерильным, как в операционной. Этот запах преследовал Феликса с того самого момента, как он переступил порог этого особняка два месяца назад. Запах чужой жизни, в которую его впихнули, как новую, но явно лишнюю деталь интерьера.

Он сидел на кровати в своей комнате, поджав колени к груди. Идеально белые носки, выданные экономкой, казались ему верхом расточительства. Феликс боялся их запачкать, боялся дышать громко, боялся двигаться. Каждая клеточка его тела, привыкшая за шестнадцать лет к тычкам, затрещинам и голодному урчанию в животе, отчаянно сигналила об опасности. Здесь было слишком тихо. Слишком красиво. Слишком... неправильно.

Госпожа Хван, его новая опекунша, была красивой женщиной с уставшими глазами. Она смотрела на Феликса с каким-то отстранённым, почти научным интересом. Её муж, господин Хван, высокий мужчина с тяжёлым подбородком, и вовсе не замечал мальчика. Феликс был не ребёнком, не сыном. Он был проектом, актом благотворительности, галочкой в графе «социальная ответственность» для корпоративного имиджа.

Но настоящая буря, имя которой было Хёнджин, разразилась на третий день.

Феликс услышал его шаги раньше, чем увидел. Тяжёлые, уверенные, шаги хозяина жизни. Дверь в его комнату распахнулась без стука, с грохотом ударившись о стену. На пороге стоял он. Альфа. Восемнадцать лет, идеальная кожа, тёмные, чуть влажные после душа волосы, спадающие на глаза, полные губы, искривлённые в усмешке отвращения. От него пахло мускусом, сандалом и едва уловимой агрессией. Этот запах ударил в нос Феликсу, заставляя его внутреннего омегу сжаться в комок.

— Ну и на кой чёрт моим родителям сдался этот заморышь? — голос Хёнджина был низким, с ленцой, но каждое слово хлестало, как удар хлыста.

Феликс вжался в спинку кровати, инстинктивно прикрывая голову рукой. Это движение, отработанное годами в детском доме, не укрылось от цепкого взгляда Хёнджина. Его ухмылка стала шире, обнажая ровный ряд белых зубов. Это была ухмылка хищника, почуявшего страх жертвы.

— Ты что, немой? Или тупой? — альфа шагнул в комнату, и воздух вокруг Феликса будто сгустился. — Я спросил, зачем ты здесь?

— Я... я не знаю, — прошептал Феликс, и его собственный голос показался ему жалким писком. Голос, который в детдоме старались не использовать без крайней нужды, потому что любой звук мог привлечь ненужное внимание.

— «Не знаю», — передразнил Хёнджин, растягивая слова. Он подошёл к столу, заваленному новыми, ещё пахнущими типографской краской учебниками, которые госпожа Хван купила Феликсу. Хёнджин взял один, полистал с брезгливым видом и швырнул на пол. — Ты здесь — ошибка. Дефект системы. Моя мать решила поиграть в благотворительность, а я должен теперь дышать с тобой одним воздухом?

Он резко наклонился, опираясь руками о край кровати. Его лицо оказалось в считанных сантиметрах от лица Феликса. Запах альфы стал невыносимым, он давил, проникал в ноздри, вызывая тошноту и первобытный, животный ужас. Феликс видел поры на его носу, тёмную глубину его зрачков, которая не сулила ничего хорошего.

— Посмотри на меня, — приказал Хёнджин ледяным тоном.

Феликс, дрожа, поднял глаза. И тут же пожалел об этом. В глазах напротив не было ничего человеческого. Только власть, презрение и тёмное, непонятное Феликсу предвкушение.

— Красивое личико, — задумчиво протянул Хёнджин, и его большой палец грубо проехался по скуле Феликса, сдирая нежную кожу. — Кукольное. Таким только слезы лить. Будешь моей новой игрушкой, заморышь. Будешь делать то, что я скажу. Молчать, когда я захочу. Плакать, когда мне будет скучно. Понял?

Феликс ничего не ответил. Он просто зажмурился, мечтая провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться. За те две недели, что он был в этом доме, он почти поверил, что ад, в котором он жил раньше, закончился. Но нет. Ад просто сменил декорации. И имя этому аду было Хёнджин.

Месяц пролетел как один бесконечный кошмар. Хёнджин был изобретателен в своей жестокости. Он не просто бил — он унижал методично, со вкусом, наблюдая за реакцией, словно ставил эксперимент. Он мог вылить поднос с едой, которую Феликс только что взял на кухне, на пол, заставляя слизывать её с холодного кафеля под свой презрительный смех. Мог запереть его на балконе в одной пижаме морозной ночью на несколько часов, пока Феликс не начинал синеть от холода. Мог подставить подножку в коридоре, а когда Феликс падал, больно ударяясь коленями о паркет, обвинить его в неуклюжести перед родителями. И что самое страшное — родители Хёнджина либо не замечали, либо делали вид, что не замечают. Их драгоценный сын, наследник, альфа, просто «воспитывает» новичка, помогая ему адаптироваться к суровой реальности.

Феликс сжимался всё сильнее. Его душа, и без того покрытая шрамами, начинала кровоточить с новой силой. Он перестал улыбаться, вздрагивал от каждого громкого звука, разучился спать по ночам, прислушиваясь к шагам за дверью. Он снова стал тем загнанным зверьком, которым был в детдоме. Только в детдоме врагов было много, и они были предсказуемы в своей животной ярости. Здесь же враг был один, но его изощрённая жестокость не знала границ.

Однажды вечером, когда родителей не было дома — они уехали на какой-то благотворительный ужин, оставив сыновей одних — Хёнджин вернулся пьяным. Феликс услышал грохот входной двери, нецензурную брань и тяжёлые шаги, поднимающиеся по лестнице. Он замер на кровати, сердце гулко забилось в ребра. Внутренний голос кричал: «Запри дверь!». Но Хёнджин запретил ему запираться. Сказал, что выломает дверь и накажет так, что Феликс неделю лежать не сможет.

Дверь распахнулась, и в проёме, пошатываясь, стоял Хёнджин. Его глаза были мутными, расфокусированными, но даже сквозь пьяный туман Феликс видел в них ту самую, тёмную, пугающую искру. От него разило перегаром так, что запершило в горле. Он был без пиджака, воротник белой рубашки расстёгнут, волосы в полном беспорядке. Дикий, опасный зверь, сорвавшийся с поводка.

— Ну что, заморышь? — голос Хёнджина был хриплым. — Скучал по своему хозяину?

Он сделал шаг, затем другой, и прежде чем Феликс успел соскочить с кровати, альфа схватил его за шкирку, как котёнка, и швырнул обратно на покрывало. Феликс ударился головой о деревянное изголовье, из глаз брызнули искры. В ушах зазвенело.

— Не надо, пожалуйста, хён... — прошептал он, забыв, что Хёнджин запрещал называть его «хёном». Это слово вырвалось само, из отчаянной, детской надежды на братство.

— Хён? — прорычал Хёнджин, наваливаясь сверху. Он был тяжёлым, его колено больно вдавилось Феликсу в живот, выбивая воздух. — Я тебе не хён, ты, ублюдок. Ты — никто. Грязь под моими ногами.

Он одной рукой зафиксировал запястья Феликса над головой. Хватка была железной, не вырваться. Лицо Хёнджина было совсем близко, его горячее дыхание, пропитанное спиртом, обжигало кожу. Свободной рукой он грубо схватил Феликса за подбородок, сжимая челюсти так, что стало больно.

— Но знаешь, что? — его заплетающийся язык едва ворочался. — У тебя и правда... чертовски красивое личико. Я думал об этом. Часто думал.

Его мутный взгляд скользнул по губам Феликса, по шее, спустился на впадину у ключиц, видневшуюся в вырезе растянутой домашней футболки. Ужас ледяной волной сковал внутренности Феликса. Он понял. Всем своим омежьим естеством он осознал, что сейчас произойдёт. Что-то, что было хуже побоев, хуже голода и холода.

— Н-не н-надо, — заикаясь, выдохнул он, пытаясь вырваться. Но силы были неравны. Альфа был сильнее, тяжелее, и злость вкупе с алкоголем удесятеряли его мощь.

— Заткнись, — рыкнул Хёнджин и, недолго думая, впился поцелуем в его губы.

Это был не поцелуй. Это был болезненный, сминающий укус. Феликс почувствовал вкус крови во рту. Хёнджин просто вымещал на нём свою пьяную, необъяснимую злобу и похоть, переплетённые в один грязный клубок. Его свободная рука уже шарила по телу Феликса, грубо сжимая ягодицы через ткань пижамных штанов, задирая футболку, царапая ногтями беззащитную кожу живота.

Феликс забился в истерике, извиваясь ужом. Слёзы градом покатились из его глаз. Он пытался кричать, но горло перехватило спазмом, и наружу вырывался лишь сиплый, жалобный хрип. Он боялся. Ему было так страшно, как никогда в жизни, даже страшнее, чем когда его забивали ногами в темном углу детдомовской спальни. Потому что там били его тело. А сейчас... сейчас убивали его душу.

Хёнджин, не обращая внимания на его сопротивление, перевернул его на живот, как тряпичную куклу. Феликс услышал звон пряжки его ремня, и этот звук показался ему звоном погребального колокола. Он уткнулся лицом в подушку, которая пахла кондиционером для белья — чистотой и безопасностью, которой здесь никогда не было. Его тело сотрясали беззвучные рыдания.

Боль была адской. Его словно разорвали пополам тупым ножом. Естественная смазка омеги, вырабатывающаяся при возбуждении и в течке, отсутствовала напрочь. Его тело было сухим, напряжённым и неготовым. Хёнджин, не тратя времени на прелюдии, просто вошёл, грубо, по-животному, издав низкий, утробный стон. Каждый его толчок был настоящей пыткой. Феликс кричал в подушку, захлёбываясь слезами и болью, чувствуя, как что-то горячее и липкое течёт по внутренней стороне бёдер — его собственная кровь, смешанная с семенем насильника.

Время остановилось. Казалось, эта пытка длилась вечность. Хёнджин, уткнувшись лицом в его затылок, тяжело дышал, издавая звериные рыки, пока не достиг разрядки, излившись в безвольное, сломанное тело Феликса. После этого он просто скатился с него, тяжело дыша, и через минуту уже храпел, раскинувшись на половину кровати.

Феликс лежал, не шевелясь. Боль пульсировала внизу живота, распространяясь по всему телу. Он чувствовал себя пустым, грязным, использованным. Словно вещь, которую взяли, попользовали и выбросили. Он не плакал. Слёз не осталось. Только липкий, липнущий к коже стыд и абсолютная, бездонная тьма внутри. Он вспомнил слова Хёнджина: «Будешь плакать, когда мне будет скучно». Сегодня Хёнджину не было скучно.

Он не знал, сколько времени прошло. Час? Два? Храп Хёнджина был громким и мерным. Феликс, превозмогая боль, скатился с кровати на пол. Ноги не держали, и он рухнул на колени. Каждое движение отдавалось вспышкой боли. Он на четвереньках дополз до ванной комнаты, смежной с его спальней, и заперся там. Включил свет, и его отражение в большом зеркале ударило по нему сильнее любой пощёчины. Искусанные, разбитые в кровь губы, синяки на запястьях в форме пальцев Хёнджина, красные, воспалённые глаза, в которых плескалась такая мука, что он сам себя испугался.

Он включил душ и забрался под горячую воду прямо в одежде. Он тёр себя мочалкой до красноты, до саднящей боли, пытаясь смыть с себя этот запах, эти прикосновения, эту грязь. Но грязь была не снаружи. Она проникла внутрь, отравила его. Вода смывала кровь с бёдер, окрашивая белый кафель душевой в бледно-розовый, но она не могла смыть чувство собственной осквернённости.

Он просидел в душе до рассвета, пока вода не стала ледяной. Дрожа от холода и пережитого, он вышел, переоделся в чистую пижаму. Его старая была безнадёжно испорчена. Он посмотрел на спящего Хёнджина, который, раскинувшись на кровати, выглядел беззаботным, даже красивым. И в этот момент в душе Феликса, где раньше был только животный страх, что-то тихо, но окончательно умерло. Надежда. Он понял, что никогда не будет в безопасности. Ни в детдоме, ни здесь. Безопасности не существует. Есть только боль, и она бесконечна.