4

В четверг вечером Вита сидела на подоконнике в своей комнате и смотрела на темнеющий двор.За окном ничего не происходило. Редкие прохожие торопились домой, согнувшись под ветром. Дворник, которого Вита видела каждое утро, курил у мусорных баков, выпуская клубы дыма в морозный воздух. Где-то на верхнем этаже залаяла собака — надрывно, требовательно, будто её забыли покормить.Вита сидела, поджав под себя одну ногу, второй упираясь в холодный подоконник. На коленях лежал старый блокнот — потрёпанный, в разводах от чая, с загнутыми углами и ободранным корешком. Она не открывала его больше года. Блокнот лежал в ящике письменного стола, под старыми тетрадями и выпавшими из альбома фотографиями.

Сегодня она почему-то достала его.На первой странице было написано неровным, детским почерком: «Самые дурацкие идеи Влада и Виты». Дальше шёл список, пронумерованный, с восклицательными знаками в конце каждого пункта:

1. Сбежать с последнего урока и пойти в кино! (Получилось. Фильм был ужасный, зато мы съели три пачки попкорна.)2. Сделать тайник в старом дупле за школой! (Дупло спилили через неделю. Тайник так и не нашли. Там до сих пор лежит наша жвачка и две конфеты.)3. Написать письмо в будущее! (Я, когда вырасту, прочитаю и поржу. Вита, когда вырастет, прочитает и скажет «я же говорила, что это глупо». И будет права.)4. Научить кота соседки говорить «мама»! (Кот не научился, зато соседка была в шоке, когда мы кричали «мама» под её дверью и мяукали.)5. Спрятать все стулья в кабинете биологии перед контрольной! (Самый гениальный план. Нас почти не спалили. Но Марья Ивановна всё равно догадалась. Она всегда догадывается.)

Вита провела пальцем по строчкам. Бумага была шершавой, карандашные буквы — выцветшими. Некоторые слова стёрлись от времени, некоторые были перечёркнуты и исправлены.

Влад.

Она закрыла глаза и сразу увидела его лицо. Постоянно взъерошенные тёмные волосы — мама Влада говорила, что он причёсывается только во сне. Улыбка, которая начиналась с правого уголка губ, а потом расползалась на всё лицо, делая его похожим на счастливого лемура.

Они дружили с шести лет.Соседние дома, одна песочница, один двор, одна школа. Их мамы пили чай на кухне, пока они с Владом строили крепости из диванных подушек и спорили, кто быстрее добежит до старого тополя во дворе. Влад всегда выигрывал — у него ноги были длиннее. Но потом он придумывал правило «теперь бежим на одной ноге» или «теперь с закрытыми глазами», и тогда выигрывала Вита.Влад был тем, кто всегда смеялся. Громко, заразительно, так, что начинало казаться, будто проблемы — это просто недоразумение, которое рассосётся само, если над ним посмеяться. Он научил её кататься на велосипеде. Она научила его не бояться отвечать у доски. Они могли молчать вместе целый час — и это не было неловко. Просто воздух между ними был тёплым, как одеяло, в которое заворачиваешься зимой.Вита думала, что так будет всегда.

Всё сломалось в восьмом классе.Она не заметила, когда именно. Не было чёткой даты, которую можно было бы обвести в календаре красным фломастером и сказать: «здесь». Всё случилось постепенно — как трещина на стекле, которая сначала тонкая, почти невидимая, а потом в один момент расползается во все стороны.

Сначала Влад пропустил неделю из-за «ангины». Вита не придала значения — кто не болел? Потом ещё неделю. Потом он вернулся.Она стояла у школьного крыльца, когда увидела его. Он шёл медленно, опустив голову, руки в карманах слишком большой куртки. Он был бледным. Не просто бледным — серым, как февральское небо. Глаза впали, под ними залегли тёмные круги. Он похудел так сильно, что куртка висела на нём, как на вешалке.— Влад! — Вита побежала к нему. — Ты чего? Болел?— Ага, — сказал он, даже не подняв головы.— Выглядишь ужасно.— Спасибо.Она ждала, что он улыбнётся. Что скажет что-то вроде «я знаю, но ты всё равно меня любишь» — он всегда так говорил, когда она делала ему замечания. Но он не улыбнулся. Прошёл мимо, не обернулся.Вита смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри что-то сжимается.

Дальше было хуже.Он перестал смеяться. Вообще. Его голос, который раньше звенел на всю школу, стал тихим, безжизненным. Он отвечал на вопросы учителей односложно. С друзьями почти не разговаривал. На переменах сидел в телефоне, спрятавшись в углу коридора, и никого к себе не подпускал.

Вита пыталась.— Влад, пойдём в столовую?— Не хочу.— Влад, пойдём домой вместе?— Я позже.— Влад, что случилось? Ты можешь мне сказать?Он поднял на неё глаза — пустые, безжизненные. Как у куклы, у которой вынули стеклянные зрачки.— Всё нормально.— Ты врёшь.— А ты не лезь.Она лезла. Кричала. Молчала. Снова кричала. Писала ему сообщения — длинные, эмоциональные, с восклицательными знаками. Он отвечал односложно: «ок», «норм», «спс».

Однажды ночью — это была пятница, Вита помнила, потому что на улице горели гирлянды на ёлке, хотя Новый год уже прошёл, — она не выдержала. Он не отвечал на сообщения семь часов. Семь. Часов.Она оделась, выскочила на улицу и пошла его искать.Шла по всем местам, где они гуляли: детская площадка, школа, парк за гаражами, лавочка у Дома культуры. Нигде.Она уже хотела сдаться и идти домой, когда заметила свет в подъезде соседнего дома.

Влад сидел на лестнице между вторым и третьим этажом. Обычная бетонная лестница с облупившейся краской на перилах и запахом кошачьей мочи. Он сидел, обхватив колени руками, и смотрел в стену. Телефон валялся рядом — экран потух.— Влад.Он не пошевелился.— Влад, — повторила она громче.— Уйди.— Нет.Он поднял голову. Его глаза были красными — не от слёз, от бессонницы. В них не было злости. Не было грусти. Пустота. Как будто человека внутри уже не было, осталась только оболочка.— Ты не можешь мне помочь, — сказал он. Голос был ровным, без эмоций. — Никто не может. Оставь меня в покое.Вита села на ступеньку рядом. Не слишком близко — на расстоянии вытянутой руки.— Я не оставлю.— Зря.Они сидели так почти час. Влад не двигался. Вита смотрела на его профиль — острые скулы, впалые щёки, длинные ресницы, которые дрожали, когда он моргал.

Потом он встал.— Я пойду.— Куда?— Домой.— Я провожу.— Не надо.Он ушёл. Вита осталась сидеть на холодных ступеньках, слушая, как затихают его шаги.Через две недели Влад перевёлся в другую школу.Она узнала об этом от учительницы. «А вы не знали? Влад теперь учится в лицее на Советской. Родители решили, что там программа лучше».Родители решили. Не он.Вита попыталась ему написать. Сообщение ушло, но не доставилось — его номер был заблокирован. Она зашла в социальные сети — страница Влада исчезла. Удалил. Или заблокировал её.

Она не знала. И уже не хотела знать.Последнее сообщение, которое она успела ему отправить до того, как номер был заблокирован, гласило: «Влад, пожалуйста, просто скажи, что с тобой. Я не буду лезть. Просто скажи».Ответа не было.Через месяц пришло одно сообщение — с нового номера, который она не сохранила. «Прости. И не ищи меня. Ты тут ни при чём».

Вита перечитала его три раза, потом удалила.С тех пор она перестала верить в «навсегда».Дружба? Ничего не длится вечно. Человек, который смеялся с тобой до колик в животе, который знал, какой ужасный у тебя почерк и что ты боишься пауков, может через год смотреть сквозь тебя, как сквозь стекло.Если Влад — самый близкий человек на свете — вычеркнул её из своей жизни за две недели, значит, любой другой сделает это ещё быстрее.Она не винила его. Не злилась. Говорила себе, что у него были причины, что он сам страдал, что это не её вина. Но внутри, в самом глубоком месте, где прячутся настоящие страхи, сидел холодный червячок сомнения: «А что, если это ты? Что, если ты отталкиваешь людей, даже когда не хочешь? Что, если ты сама — причина?»

Вита закрыла блокнот.За окном уже совсем стемнело. Фонарь под окном погас — перегорел, наверное. В комнате стало темно, только свет с кухни пробивался сквозь щель в двери — отец вернулся и включил телевизор. Гул голосов из ящика — новости, которые никто не смотрит.Вита спрятала блокнот обратно в ящик письменного стола. Под старые тетради, под выпавшие из альбома фотографии.

Она легла на кровать, натянула одеяло до подбородка. В комнате было холодно, но она не вставала, чтобы включить обогреватель — не хотелось.Перед сном — сама не знала зачем — залезла в телефон. Открыла школьный чат. Нашла профиль Дани.Его аватарка была дурацкой: он стоял на фоне заката, прищурившись от солнца, с поднятым вверх большим пальцем. Рыжие волосы растрёпаны ветром, толстовка расстёгнута, под ней — футболка с надписью, которую невозможно разобрать из-за плохого качества.Вита посмотрела на фото три секунды. Пять. Десять.Потом закрыла чат и выключила телефон.Она не спросила себя, зачем это сделала.Боялась ответа.

Встала, прошла на кухню. Отец спал в кресле перед телевизором — рот открыт, в руке пустая кружка. Вита накрыла его пледом, выключила телевизор.Вышла на балкон.Достала сигарету. Зажигалку.Закурила, глядя на тёмный двор. Дым поднимался к звёздам — февральское небо было чистым, морозным. Звёзды казались близкими, почти осязаемыми.

Она думала о Дане. О том, как он смотрел на неё сегодня. О том, как сказал «ты умная». О том, как не спросил про курение, хотя заметил.Она затушила сигарету. Спрятала окурок.Вернулась в комнату.

Уснула под утро, когда за окном начали чирикать воробьи.