2

Утро началось с того, что будильник не понадобился.

Вита открыла глаза за двадцать минут до звонка — как всегда. Тело само знало, когда просыпаться, даже если мозг был не согласен. Она лежала на спине, глядя в потолок, на жёлтое пятно в углу — карту неизвестной страны, которую она разглядывала уже три года. Пятно не менялось. Оно было всегда. Как холод в комнате. Как тишина по утрам.

Её рыжие волосы разметались по подушке — она не заплетала их на ночь, и теперь они лежали ярким пятном на серой наволочке. Вита была невысокой, почти хрупкой, а за зиму похудела ещё сильнее — рёбра проступали под кожей, когда она потягивалась в кровати. Зелёно-карие глаза смотрели в потолок без выражения — слишком рано для эмоций.

За стеной возился отец.Звуки были привычными до тошноты: скрип кровати — он сел. Шаркающие шаги босыми ногами по линолеуму — пошёл на кухню. Звякнула кружка — налил чай. Потом грохот тарелки — выронил из рук. Короткое ругательство, приглушённое стеной, потом тишина, потом снова шаги — к шкафу, к двери.

Вита закрыла глаза и попыталась представить, что она в другом месте. В комнате с обоями без пятен. В доме, где по утрам пахнет блинами, а не вчерашней жареной картошкой и дешёвым табаком. Где кто-то говорит «доброе утро» не потому что так надо, а потому что правда рад тебя видеть.Такие картинки приходили редко. Они были чужими, как фотографии из журналов — красиво, но не про неё.

За стеной грохнула входная дверь.Отец ушёл. Не попрощавшись.Вита не обижалась. Они не разговаривали по утрам уже два года. С тех пор как мама уехала. С тех пор как на холодильнике появилась записка, прилепленная магнитом в виде синего слона с отколотым хоботом.«Я больше не могу. Прости. Деньги на столе».Вита тогда тринадцать раз перечитала это «прости», пытаясь понять, за что именно она должна простить. За то, что уехала? За то, что не взяла с собой? За то, что вообще родила?

Ответа не было. Мать не звонила три месяца. Потом начала звонить — раз в несколько недель, потом раз в месяц, потом раз в полгода. Голос в трубке был чужим, будто говорил автоответчик. «Как дела в школе?», «Кушаешь нормально?», «Я тебя люблю». Последнее всегда звучало фальшиво.Вита перестала ждать её возвращения после первого же невыполненного обещания. «Я приеду на Новый год» — не приехала. «На весенние каникулы» — не приехала. «Летом обязательно» — не приехала.

Теперь, когда мать звонила, Вита отвечала односложно. «Да», «нормально», «пока». Она не злилась. Злость требует сил, а у неё их не было. Она просто перестала чувствовать что-либо к этому голосу в трубке.Вита села на кровати и потёрла лицо ладонями. За окном было ещё темно — февральское утро не спешило вступать в свои права. Фонарь под окном горел тусклым оранжевым светом, бросая на потолок дрожащие тени. Где-то в соседнем дворе лаяла собака — надрывно, требовательно, будто ей тоже не спалось.

В комнате было холодно. Батарея еле грела, и Вита спала в старом свитере, который когда-то принадлежал матери — он был великоват, сползал с плеча, но был тёплым, как плюшевый медведь, которого она не выкинула, хотя выкинула почти всё.

Она встала, прошла босиком в ванную. Ледяная вода ударила по лицу, разгоняя остатки сна. В зеркале отражалась девушка с тёмными кругами под глазами, с рыжими волосами, собранными в низкий хвост, с бледной кожей, на которой проступали голубые прожилки на висках. Вита не красилась. Не потому что не умела — просто не видела смысла. Кому показывать?

Отец оставил на кухне деньги — пятьсот рублей, прижатых к хлебнице солонкой. Это была странная привычка: он никогда не давал деньги в руки, только оставлял в хлебнице или под кружкой. Будто боялся, что прикосновение к бумажкам сделает их менее ценными.Вита взяла деньги, пересчитала. Пятьдесят рублей на проезд, четыреста пятьдесят на еду. Если не брать в столовой, можно растянуть на четыре дня. Если брать только хлеб и самую дешёвую колбасу — на пять.Она сварила макароны. В кастрюле закипела вода, макароны размякли, слиплись в комок. Вита слила воду, посыпала солью и перцем — масла не было, она забыла купить. Ела стоя у плиты, глядя в грязное окно. Вкуса не чувствовала. Давно перестала чувствовать вкус еды, когда ела одна.

Оделась в то, что первым попалось под руку: чёрные джинсы, которые были ей великоваты на размер, серый свитер с катышками на локтях и потёртые кеды. Волосы снова собрала в хвост — так её реже дёргали одноклассники.Рюкзак был собран с вечера. Вита проверила: учебники, тетради, пенал с тремя ручками (одна не писала уже месяц, но выкинуть было жалко), папка для черчения, которую она не открывала с сентября. Всё на месте. В боковом кармане — пачка сигарет. Дешёвые, без фильтра. Три штуки осталось.

На кухне она задержалась на секунду у двери, посмотрела на холодильник. Синий слон с отколотым хоботом всё ещё висел на дверце. Пустой. Без записки. Вита хотела его снять — уже сто раз хотела. Но рука не поднималась.Она вышла из квартиры, спустилась на первый этаж. У дверей тёти Гали остановилась на секунду — за дверью пахло пирогами. Коричневая дверь с облупившейся краской, щеколда, которой никто не пользовался, и маленькая табличка с фамилией «Петрова». Тётя Галя была единственным человеком в доме, который иногда интересовался Витой. Спрашивал, поела ли она, не нужно ли помочь. Вита отвечала «всё хорошо» — даже когда это было неправдой.

Утренний город казался другим — не таким враждебным, как вечером, но и не дружелюбным. Серым, сонным, равнодушным. Дворник сгребал прошлогоднюю листву в кучи — мокрую, грязную, слипшуюся. Где-то хлопнула дверь машины. Женщина с сумкой на колёсиках тащилась к остановке, проклиная погоду.Вита шла привычным маршрутом. Мимо гаражей с граффити, которые никто не смывал уже года три. Мимо старой детской площадки с ржавыми качелями, раскачивающимися от ветра. Мимо кустов, которые летом скрывали обзор, а сейчас стояли голыми и жалкими.Она старалась ни о чём не думать. Это было её главное правило — утром не думать. Потому что если начинала думать — вспоминала. А вспоминать было больно.

В школе было тихо. Первые уроки всегда начинались в полусонной атмосфере, когда даже учителя ещё не проснулись. Ученики бродили по коридорам как зомби, кто-то спал на подоконниках, кто-то пил кофе из пластиковых стаканчиков.Вита зашла в класс, села на своё место — третья парта у окна. Аня Чернюк — её новая соседка по парте — уже сидела рядом, что-то писала в тетради, высунув кончик языка от усердия. Аня была невысокой, с тёмными волосами, собранными в две косички. Она говорила много и быстро, но не задавала лишних вопросов. Вита это ценила.

— Привет! — Аня подняла голову и улыбнулась. — Ты выспалась?— Ага, — соврала Вита.— А я нет. Мне кошмар приснился. Будто я опоздала на экзамен, а билеты все разобрали, осталась только одна тема — про фотосинтез. А я в нём вообще ничего не понимаю. Представляешь?Вита кивнула. Аня продолжила рассказывать, размахивая руками. Она говорила про сериал, про танцы, про брата, который вчера разлил сок на пульт. Вита слушала вполуха, но не перебивала. Аня не задавала вопросов. Не лезла в душ. Просто заполняла пустоту словами.

На большой перемене Вита осталась сидеть на месте. Денег на еду сегодня не было — она решила растянуть пятьсот рублей на среду и четверг.В класс зашёл Саша — белобрысый, высокий, вечно улыбающийся. Его брекеты блестели на свету, когда он говорил. Он нёс стопку книг, которая норовила выпасть, и бутылку воды в другой руке. За ним шёл Даня.

Вита заметила его сразу — как всегда. Рыжие волосы, немного кудрявые, падали на лоб. Он был накаченным — это было видно даже под толстовкой. И глаза — зелено-карие, как у неё самой. Он смотрел на неё спокойно, внимательно.— Это место свободно? — спросил Даня, кивнув на стул рядом с ней.— Тебе какое дело?— Я есть хочу. А за столом одному скучно.— Ты не один. Вон Ира с Наташей.Он не обернулся. Просто сел — без разрешения. Развернул бутерброд в фольге, откусил.

Ира — блондинка с идеальной осанкой — сидела у окна с Наташей, невысокой и немного туповатой девушкой, которая всегда повторяла всё, что скажет Ира. Они шептались и поглядывали в сторону Виты.— Ты почему не завтракаешь? — спросил Даня с набитым ртом.— Откуда ты знаешь, что я не завтракаю?— Ты никогда не ходишь в столовую.— Может, я дома завтракаю.— Может. Но я вижу, что нет.

Вита повернулась к нему. Он спокойно жевал бутерброд и смотрел прямо перед собой — на доску, на которой остались вчерашние записи по алгебре.— Ты следишь за мной?— Нет. Я просто смотрю по сторонам.Вита хотела съязвить, сказать что-то колкое. Но во рту пересохло, и в животе противно заныло от голода.

Даня положил вторую половину бутерброда на край её стола. Не навязчиво. Просто положил и снова уставился на доску.— Не отравлено. Я вообще не умею готовить. Это магазинный.Вита смотрела на бутерброд. Обычный белый хлеб, дешёвый сыр. Она не взяла его. Но и не убрала.Бутерброд пролежал до звонка. Даня забрал его — не обиженно, спокойно.

— До завтра, Вита.Он вышел. Следом за ним — Саша, который что-то громко рассказывал про футбол, и Илья — анимешник с весёлыми глазами, любимчик всех учителей. Они смеялись, хлопали друг друга по плечам.Вита осталась одна.Она достала из кармана пачку сигарет — три штуки, как вчера. Зажигалку. Встала, вышла из класса, поднялась на второй этаж, свернула в тупик у пожарной лестницы.

Там было пусто. Холодно. Света почти не было.Она закурила.

Первая затяжка обожгла горло — всегда так, когда куришь на голодный желудок. Голова закружилась. Вита прислонилась к стене, закрыла глаза.Дым поднимался к потолку, смешивался с пылью, рассеивался. Она докурила, потушила окурок о стену, спрятала в карман. Побрызгала в воздух освежителем — маленький флакончик всегда лежал в рюкзаке.

Потом вернулась в класс.

На уроке литературы учительница попросила написать сочинение на тему «Что для меня счастье». Вита взяла ручку и написала одно предложение:«Счастье — это когда тебя оставляют в покое».Учительница прочитала, покачала головой и поставила тройку.— Перепишите, Вита. Это не серьёзно.

Вита не переписала.Она спрятала лист в тетрадь и до конца урока смотрела в окно на серое небо, думая о том, что счастье — это когда кто-то кладёт на край твоего стола бутерброд и не ждёт за это спасибо.