Глава5

Два дня. Сорок восемь часов Колетт провела в добровольном заточении, пытаясь загнать свои мысли обратно в книжные переплеты. Но слова расплывались перед глазами, превращаясь в насмешливую ухмылку Тео, а описание бальных платьев — в цвет его светлых волн. Она злилась на себя, на Шарлотту и больше всего — на него, за то, что он посмел нарушить её идеально выстроенный, книжный миропорядок.Не выдержав давления стен, она, наконец, вырвалась на свободу. Без книги. Это был акт капитуляции. Лес встретил её прохладой и знакомым шепотом листьев. Она опустилась на землю, стараясь сосредоточиться на чем-то простом и понятном: на поиске цикад в траве.

И тут этот голос. Тот самый, что преследовал её все эти дни.

— Избегаешь меня? На тебя не похоже. Я думал, ты храбрая.

Сердце ёкнуло, но Колетт подняла голову с видом холодного презрения. Перед ней, прислонившись к дубу, стоял Теодор. Его голубые глаза смеялись.

— Если бы я избегала тебя, мистер Пратт, я не вышла бы из дома, зная, что ты, как шакал, рыщешь по окрестностям в поисках повода для беседы, — парировала она, счищая землю с пальцев с преувеличенной брезгливостью. — И вообще, кто ты такой, чтобы я придавала твоей персоне такое значение? Ты возомнил себя героем моего романа, от чьего внимания я должна терять сон и аппетит?

Тео усмехнулся, не сдвинувшись с места.—Шакал? Колоритно. В Лондоне меня обзывали по-разному, но до шакала еще не додумались. А насчёт значения… Не я же третьи сутки прячусь по комнатам, будто привидение по пыльным чердакам. Это очень красноречиво.

— Я не прячусь! — вспыхнула Колетт, вскакивая. — Я наслаждаюсь одиночеством. Это понятие, вероятно, тебе незнакомо, раз ты так навязчиво ищешь компании.

— Одиночество — это когда ты одна, — парировал Тео, наконец оттолкнувшись от дерева и сделав шаг вперед. — А когда ты одна, но постоянно оглядываешься, не идет ли кто-то сзади — это уже паранойя. Или чувство вины. Так чего ты боишься? Того, что скажет твоя ядовитая сестра? Или того, что твоя матушка снова застанет нас за оживленной беседой?

— Я не боюсь их! И уж тем более тебя! — выпалила она, чувствуя, как жар заливает её щеки. Он подобрался слишком близко к истине.

— Тогда почему убежала тогда? И почему избегала меня все эти дни? Признайся, я нарушаю твой спокойный, предсказуемый мирок, мисс Голдвин? И тебе это… интересно.

— Ты нарушаешь его своей бестактностью и наглостью! — она попыталась отвести взгляд, но его насмешливый взгляд удерживал её. — Ты как назойливая муха, которую невозможно отогнать!

— Муха? — он рассмеялся. — Минуту назад я был шакалом, а теперь уже муха. Похоже, я занимаю слишком много места в твоих мыслях, если мой образ так стремительно меняется. А мух, кстати, приманивает что-то сладкое. Может, твое притворное равнодушие не такое уж и сладкое?

— О, Боже! — Колетт закатила глаза, пытаясь скрыть, как его слова ранят её в самую точку. — Ты не только наглый, но и обладаешь воображением, достойным дешевого романа. Оставь меня в покое. Иди лечи своих цикад, раз уж ты такой великий врач.

Она резко развернулась, намереваясь уйти, но его следующая фраза остановила её на месте.

— Я бы с удовольствием. Но, к сожалению, они не страдают от гордыни и неспособности признать, что другой человек может быть им хоть сколько-то интересен. Это чисто человеческая болезнь. И, должен сказать, крайне заразная.

Колетт замерла, сжимая кулаки. Сражение было проиграно, и она это знала. Он снова вывел ее из равновесия. Его слова висели в воздухе, колкие и невыносимо правдивые.

Она обернулась, собрав всю свою надменность в один ядовитый взгляд.—Ты страдаешь манией величия, Пратт. Тебе повсеместно мерещатся знаки внимания. Должна ли я интересоваться каждым, кто забредет в наш сад? Ты для меня — всего лишь часть пейзажа. Иногда раздражающая, как сорняк, но не более.

Тео не моргнул и глазом. Вместо этого он сделал еще один шаг, сократив дистанцию до опасной. Теперь она видела тени ресниц на его щеках и легкую усмешку, играющую на губах.—Сорняк, — повторил он задумчиво, как будто пробуя слово на вкус. — Настойчивый, живучий, прорастающий сквозь каменные плиты… Спасибо за комплимент, Колетт. Но почему тогда этот «сорняк» заставляет тебя краснеть и искать слова? Книжные герои, на которых ты молишься, такого эффекта не производят? Или производят, но только на страницах?

— Перестань! — ее голос дрогнул, выдав то напряжение, которое она так старалась скрыть. — Ты не имеешь права говорить со мной таким тоном! Ты забываешься!

— Я забываюсь? — он наклонил голову, и его голос внезапно стал тише, но от этого только интенсивнее. — Или это ты забываешься, пытаясь убежать от меня в свои книги? Это не работает, Колетт. Я видел, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу. Этот взгляд — не отвращение. Это любопытство. И оно сводит меня с ума.

Он назвал ее по имени. Просто — Колетт. От этого простого слова по ее коже пробежали мурашки.

— Ты… ты наглец и грубиян! — выдохнула она, но в ее голосе уже не было прежней уверенности. Это прозвучало как жалкая, заученная фраза.

— Возможно, — легко согласился он, и его глаза загорелись азартом. — Но я, по крайней мере, честный наглец. Я не прячусь за сарказмом и не притворяюсь, что меня не терзают те же чувства, что и тебя.

— Какие еще чувства? — она попыталась фыркнуть, но получилось неубедительно. — Единственное, что я чувствую, — это острое желание, чтобы ты исчез!

— Врешь, — мягко, но безжалостно парировал он. — Ты хочешь, чтобы я остался. Ты хочешь спорить дальше. Потому что это — единственное, что заставляет тебя чувствовать себя живой. Твои книги мертвы, Колетт. А я — нет.

Он выдержал паузу, давая своим словам проникнуть в самое нутро, разбить все ее защиты.

— И знаешь что? — продолжил он, и в его голосе снова появились знакомые насмешливые нотки. — Мне начинает нравиться быть твоим сорняком. Я обещаю прорасти сквозь все твои каменные плиты и благородные манеры. Тебе придется смириться с моим присутствием. Или… признать, что я тебе не безразличен. Выбор за тобой.

Он не стал ждать ответа. Слегка кивнул, развернулся и пошел прочь, оставив ее одну в лесу с бьющимся сердцем, путаными мыслями и сокрушительным пониманием того, что он выиграл этот раунд. Блестяще. Ярость, горячая и слепая, закипела в ней пуще прежнего. Его спина, такая спокойная и уверенная, уходящая от нее, была последней каплей. Схватив с земли увесистый, шероховатый камень, она, не целясь, швырнула его ему вслед с надрывным криком, вырвавшимся из самой глубины души:—Я ненавижу тебя!

Камень с глухим, ужасающе мягким стуком угодил ему в спину, чуть ниже шеи. Тео замер, его тело неестественно дёрнулось, и он рухнул на землю лицом вниз, как подкошенный. Неловко, безжизненно.

Громкий стук его падения оглушил лесную тишину.

— О… Нет… — выдохнула Колетт, ледяной ужас мгновенно сменив всю её ярость. Ладони инстинктивно прижались ко рту, пытаясь загнать обратно крик. Сердце не билось — оно замерло, превратившись в комок колющегося льда в груди. «Встань. Встань же! Поднимись и назови меня дурой, зазнайкой, сорвиголовой! Докажи, что ты непобедим!»

Но он не двигался.

Тишина стала оглушительной, давящей. Пение птиц будто исчезло, заглушённое гулом в её ушах.

— Тео? — её голос прозвучал слабо и испуганно, совсем не так, как минуту назад.

Он не откликнулся.

Сердце рванулось в бешеный галоп, отчаянье придало ногам скорость. Она бросилась к нему, спотыкаясь о корни и рытвины, и рухнула на колени рядом с его неподвижной фигурой.

— Тео? Тео, просыпайся! Это не смешно!

Она с силой, которой сама от себя не ожидала, перевернула его на спину. Его лицо было бледным, глаза закрыты, на виске проступала ссадина от падения. Она потрясла его за плечи, сначала легко, потом всё отчаяннее.

— Проснись! Немедленно! Я приказываю тебе! — её голос срывался на визг, но он оставался безмолвным и тяжелым в её руках. Она похлопала его по щекам — сначала несмело, потом сильнее, оставляя на его бледной коже красные следы. — Пожалуйста… Тео, пожалуйста…

Она приложила ухо к его груди, пытаясь услышать стук сердца, но в её собственных ушах пульсировала такая паника, что она не могла разобрать ничего, кроме бешеного ритма собственного страха.

Минуты растягивались в вечность. Все её попытки были тщетны. Он не дышал. Он не просыпался.

И тогда леденящая, чудовищная мысль пронзила её мозг, как раскаленный нож.Я убила его.

Мир рухнул. Воздух вырвался из легких одним сплошным рыданием. Невыносимая тяжесть обрушилась на нее, сдавила горло, выжала из глаз горячие, соленые слезы, которые хлынули ручьем, капая на его неподвижное лицо.

— Нет… нет, нет, нет… — она заломила руки, её тело сотрясали судорожные рыдания. — Прости меня… О, Боже, прости… Я не хотела… Я не хотела!

Она схватила его холодную, безжизненную руку и прижала к своей щеке, молясь, чтобы в ней появилась хоть капля тепла.

— Ты должен жить… Ты должен… — она рыдала, опуская голову на его грудь. — Я ненавижу тебя не потому, что ты мне безразличен… а потому что ты мне не безразличен! Потому что ты прав! Ты всегда прав! Ты заставляешь меня чувствовать, заставляешь меня злиться, заставляешь меня… жить. Эти книги… они просто побег. Побег от всего, в том числе и от себя. А ты… ты реальность. Жестокая, наглая, невыносимая и… и такая живая. До самого конца ты был таким живым…

Она говорила сквозь рыдания, слова рвались наружу, спутанные, искренние, выжженные болью и раскаянием.

— Ты мне не безразличен, слышишь? Совсем не безразличен. Я думала о тебе все эти дни. Ты сводил меня с ума. Я ненавидела себя за то, что ждала, когда же ты появишься с очередной своей ухмылкой… Вернись. Пожалуйста, вернись ко мне. Я буду спорить с тобой, буду кричать, буду кидать в тебя камни… только открой глаза… Я прошу тебя…

Она просидела так, казалось, целую вечность, держа его руку в своих и шепча ему признания, на которые никогда не хватило бы смелости, если бы он был жив. Её мир сузился до этого клочка леса, до его бледного лица и до сокрушительной, невыносимой вины, которая разрывала её изнутри. Она убила его. И это была цена, которую она заплатила за свое признание.Её слёзы текли ручьём, смешиваясь с пылью на его жилете. Она уже почти смирилась с тишиной, с тяжестью его тела, с самым страшным кошмаром, который сама же и создала. Она шептала ему последние признания, обречённые остаться без ответа.

И вдруг… под её щекой она почувствовала странную вибрацию.

Сначала едва заметную, потом сильнее. Тело под ней содрогнулось. И тишину прорезал сдавленный, хриплый звук, который быстро перерос в безудержный, громовой хохот.

Колетт резко отпрянула, как от ожога. Её заплаканное лицо, с красными, опухшими глазами, застыло в полном недоумении. Мозг отказывался верить. Она смотрела на него, широко раскрыв глаза, пока он, заливаясь смехом, перекатывался на спине, хватая ртом воздух и сжимая живот.

— О-о-ох… — выдохнул он, слезы смеха выступили на его глазах. — Вот это да… «Ты… ты реальность… жестокая, наглая…» О, Колетт, это было великолепно!

Он смеялся так искренне и так заразительно, что на мгновение она застыла, парализованная шоком. А потом… потом ледяное понимание медленно, словно яд, стало заполнять каждую клеточку её тела.

Он не был ранен. Он не умирал. Он… притворялся.

Он слышал всё. Каждое слово. Каждое унизительное, вырванное болью и отчаянием признание.

Вся горечь, весь стыд, весь испепеляющий стыд мгновенно превратились в яростный, всепоглощающий гнев. Ярость, по сравнению с которой её предыдущая злость была лишь лёгким раздражением.

— Ты… — её голос был тихим, хриплым и опасным, как шипение змеи. Слёзы ещё текли по её щекам, но теперь это были слёты бешенства. — Ты… мерзавец.

Тео, всё ещё хохоча, попытался сесть, вытирая глаза.—О, прости, просто ты должна была видеть своё лицо… А потом эти признания… Я не смог удержаться…

Он не успел договорить.

С оглушительным криком, в котором было всё — и обида, и унижение, и ярость, — Колетт кинулась на него. Она не думала ни о приличиях, ни о последствиях. Её кулаки со всей силы обрушились на его грудь, плечи, куда попало.

— Ты тварь! Подлая, низкая тварь! — она кричала, избивая его, а он вначале только смеялся ещё громче, пытаясь поймать её запястья. — Я тебя ненавижу! Я правда тебя ненавижу! Ты смеялся надо мной! Ты заставил меня… ты слышал всё!

Её удары стали сильнее, отчаяннее. Смех Тео постепенно стих, сменившись лёгкой гримасой боли — она била действительно больно.

— Эй, потише, я же пошутил! — попытался он оправдаться, но было поздно.

— Шутка?! — взвыла она, нанося ещё один удар. — Это была не шутка! Это было подло! Я думала, ты мёртв! Я думала, я убила тебя! А ты… ты…

Голос её снова сорвался, но на этот раз не от слёз, а от бессильной ярости. Она продолжала бить его, пока у неё не кончились силы, и тогда она просто обрушилась на него, безвольно раскинув руки, вся в слезах и дрожи, но теперь это были слёзы горького, жгучего стыда и ненависти к нему и к самой себе.

Он обманул её. Он посмел посмотреть в самую душу, вытащить оттуда всё самое сокровенное и незащищенное — и посмеяться над этим. И это было в тысячу раз больнее, чем любой камень. Тео, всё ещё смеясь сквозь гримасы боли, сумел наконец поймать её запястья. Он не стал её сковывать, а просто притянул к себе, обвив руками так крепко, что она не могла вырваться, могла только биться в его объятиях, как пойманная птица.

— Тихо, тихо, дикарка моя, — его голос прозвучал уже не насмешливо, а почти нежно, прямо у неё уха. — Успокойся. Ты не должна стыдиться своих чувств. Какими бы они ни были — яростными, нежными, противоречивыми… Они делают тебя живой. И они… прекрасны.

Она замерла на мгновение, оглушённая этой переменой.

— Прости меня, — прошептал он, и в его голосе впервые не было и тени насмешки. — Прости за этот жестокий розыгрыш. Это было низко и подло. Но… — он вздохнул, — по-другому ты никогда бы мне этого не сказала. Ты бы до самого конца пряталась за своими стенами и колкостями. Мне нужно было это услышать. Мне нужно было знать, что я не один в этом безумии.

Колетт с силой вырвалась из его объятий, отпрянула и с размаху толкнула его в грудь.—Не оправдывайся! Ты не имел права! — её голос дрожал, но гнев уже пошёл на убыль, сменяясь жгучим, всепоглощающим стыдом. Она грубо вытерла слёзы тыльной стороной ладони, оставляя на щеках грязные разводы. — Ты посмел надо мной посмеяться…

— Я не смеялся над тобой, — возразил он серьёзно. — Я смеялся от… счастья. От облегчения. И потом… твои слова. Они были так искренни и так поэтичны. «Жестокая, наглая, невыносимая и такая живая реальность»… — он процитировал её почти дословно, и её щёки снова вспыхнули. — Я обязательно использую это. Для стихов.

Колетт замерла с широко раскрытыми глазами. Новость была настолько неожиданной, что на мгновение вытеснила даже обиду.—Стихов? — переспросила она, не веря своим ушам. — Ты… пишешь стихи?

Он смущённо улыбнулся, потупив взгляд, и в этом жесте было столько непривычной для него скромности, что она окончательно растерялась.—Ну… да. Увлекаюсь. Врач — это ведь не только про скальпели и микстуры. Иногда душа требует другого лекарства.

Он отряхнул жилет и сел поудобнее, глядя куда-то вдаль, будто подбирая слова.—В Лондоне, после особенно тяжёлых дней учёбы, я начал записывать… мысли, образы. Чтобы не сойти с ума. Сначала это были просто обрывки. А потом я стал читать. Шекспира, Байрона, новых поэтов… И захотелось научиться делать так же. Уловить музыку в словах, заставить строку дышать и чувствовать.

Он посмотрел на неё, и в его голубых глазах горел новый, незнакомый ей огонь — огонь творчества и увлечённости.—Это как… пытаться поймать молнию в банку. Ты видишь вспышку — яркую, ослепительную, как чья-то эмоция, мысль, образ. И ты пытаешься найти единственно верные слова, чтобы поймать её, сохранить эту искру на бумаге, чтобы она могла осветить что-то и для других. Это сложно. Почти всегда получается коряво и бледно по сравнению с тем, что было внутри. Но когда хоть одна строчка выходит по-настоящему живой… это чувство ни с чем не сравнится.

Он говорил с таким жаром, с такой искренней страстью, что Колетт невольно слушала, затаив дыхание. Этот Тео — увлечённый, мечтательный, уязвимый — был совершенно не похож на того наглого насмешника, которого она знала. Он внезапно стал… человечнее. Ближе.

— И твои слова, — продолжил он, снова глядя на неё, — твои вспышки гнева, твои колкости… в них столько энергии, столько жизни. Ты говоришь картинно, как героиня романов, которые ты так любишь. Иногда я слушаю наши ссоры и потом ночами сижу, пытаясь записать их ритм, их жар. Ты… невероятный муза для конфликта, Колетт.

Он сказал это без насмешки, как констатацию факта. И в его словах она вдруг с удивлением обнаружила… комплимент. Возможно самый необычный комплимент, который ей когда-либо делали.Её гнев окончательно улёгся, сменившись сложной смесью любопытства, остаточной обиды и странного, щемящего чувства близости. Она увидела в нём родственную душу — человека, который, как и она, искал спасения и выражения в мире слов. Просто она потребляла их, а он пытался создавать.Он говорил о словах, о молниях в банке, о музыке строк, и в его голосе звучала такая искренняя, голая страсть, что Колетт чувствовала, как её собственные стены трещат по швам. Она видела в его глазах не насмешника, а мечтателя. Создателя. И это было опаснее всего.

Вдруг в её сознании, словно щелчок затвора, что-то встало на место. Острая, леденящая мысль пронзила теплоту, возникшую между ними.

Стой. Что ты делаешь?

Он — сын горничной. Она — дочь хозяина поместья. Между ними — пропасть, вымощенная условностями, общественным мнением и железными правилами их мира. Эти минуты откровения в лесу — всего лишь иллюзия, опасная и сладкая, как яд. За ними последует лишь боль, позор и разбитые сердца. Он может позволить себе быть безумцем, ей — нет.

Её лицо, ещё секунду назад мягкое и заинтересованное, снова стало маской. Она резко вскочила на ноги, отряхивая платье с какой-то лихорадочной, показной энергией.

— Мне… мне нужно идти, — выпалила она, избегая его взгляда. Голос прозвучал неестественно высоко и холодно. — Это было… нелепо. Забудь всё, что ты слышал. И что сказал.

Не дав ему возможности ответить, не оглядываясь, она развернулась и почти побежала прочь, сквозь папоротники и низко повешенные ветви, оставляя его одного на поляне.Тео не сразу двинулся с места. Он сидел, опершись на локоть, и смотрел ей вслед, пока шуршание её платья и треск веток не затихли в глубине леса. На его лице застыла смесь удивления, досады и… понимания.Тишина снова опустилась на лес, но теперь она была совсем другой — тяжёлой и горьковатой.

И тогда воспоминания нахлынули на него волной, яркие и обжигающие.

Её руки, дрожащие и тёплые, на его груди. Отчаянные попытки услышать стук его сердца. Её дыхание, прерывистое от рыданий, на его коже.Её вес, лёгкий и беззащитный, когда она рухнула на него в отчаянии. Сдавленные, полные боли признания, шёпотом произнесённые прямо у него в ухо.И аромат. Боже, аромат её волос! Смесь дикого лесного мыла, чернильной пыли из библиотечных книг и чего-то неуловимого, что было сущностью только её одной — горьковатого, как зелёный чай, и сладкого, как спелая малина. Этот запах теперь навсегда будет сводить его с ума.

Он сжал кулаки, впиваясь пальцами в землю. Она убежала. Снова спряталась за свои высокие стены, испугавшись той самой «реальности», о которой сама же и говорила.

Но Тео не был из тех, кто отступает. Он не был аристократом, чьи принципы выкованы из условностей и страха перед сплетнями. Он был врачом. Бойцом. И он уже успел поставить диагноз: они оба больны друг другом. И лечить это бегством — бессмысленно.Он медленно поднялся, отряхнулся и посмотрел в ту сторону, где исчезла Колетт. В его голубых глазах уже не было ни насмешки, ни удивления. Был лишь твёрдый, непоколебимый огонь решимости.Она могла бояться. Могла убегать. Могла прятаться в своих книгах.Но он нашёл свою музу. И он не собирался её отпускать. Игра только начиналась, и он был готов играть по её правилам — до конца.

Колетт влетела в дом, как ураган, ещё вся дрожа от недавней сцены в лесу. В голове звенело, щёки горели, а на платье красовались зелёные разводы от травы и землистые подтёки от слёз. Она метила прямиком к лестнице, в спасительную тишину своей комнаты, но путь ей преградили голоса из гостиной.

Семья была в сборе. Леди Джейн, сияя, опускала на серебряный поднос сложенный лист бумаги. Оливер Голдвин с важным видом поттягивал трубкой у камина. А Шарлотта, как хищная кошка, растянулась на диване.

— Ах, вот и наша затворница! — воскликнула Джейн, но её улыбка тут же сменилась выражением тревоги. Она поднялась и сделала несколько шагов к дочери. — Боже мой, дитя моё! Что случилось? Ты вся перепачкана!

Все взгляды устремились на Колетт. Она почувствовала себя загнанной зверушкой.—Ничего, матушка, — пробормотала она, глядя в пол. — Я… оступилась в саду. Упала.

— В саду? — тонко, ядовито прозвучал голос Шарлотты. Она небрежно осмотрела свои идеальные ногти. — Как неловко. Хотя… если бы рядом был тот самый друг, он бы наверняка подхватил тебя. Не дал бы такой хрупкой леди испачкать платье.

Воздух в комнате стал густым и тяжёлым. Оливер Голдвин медленно вынул трубку изо рта.—Какой ещё друг? — прорычал он, его брови грозно сдвинулись. — О чём она, Колетт?

Колетт почувствовала, как по спине бегут мурашки. Усталость, злость на Тео, унижение от слов Шарлотты — всё это клокотало внутри нее, требуя выхода.

Шарлотта, почувствовав преимущество, сладко улыбнулась.—Отец, я просто заметила, что наша сестра стала часто проводить время с…

— Заткнись! — внезапно выкрикнула Колетт. Голос её сорвался, в нём звенели годы накопленных обид и ярости. Она подняла горящий взгляд на сестру. — Хватит лгать и нашептывать! Тебе так интересно, почему я проводю время с Теодором? Хочешь знать правду?

Она сделала шаг вперёд, её маленькая фигура вдруг показалась огромной от переполнявших её эмоций.—Это ты в него влюблена! И поэтому изводишь меня из-за чёрной зависти! Потому что он смотрит на меня, а на тебя — нет! Он даже не замечает тебя! Ты просто ревнуешь!

В гостиной повисла оглушительная тишина. Шарлотта побледнела, потом побагровела от унижения и злости. Её идеальная маска треснула.—Это… это возмутительная ложь! — зашипела она, вскакивая с дивана. — Я? Влюбиться в сына служанки? Я бы скорее умерла!

Но Колетт уже не слышала. Выпустив наружу свой отравленный дротик, она развернулась и выбежала из гостиной, громко хлопнув дверью.

Оставшиеся в комнате были ошеломлены. Шарлотта, вся трясясь, пыталась оправдаться перед родителями, но никто не знал, что слова сказанные Колетт в порыве гнева были правдой:—Вы же не верите ей? Это просто детский лепет! Она пытается выгородить себя! Я никогда… ни за что…

В этот момент дверь в гостиную снова приоткрылась. На пороге стоял Теодор. Его лицо было спокойным, но в голубых глазах читалась лёгкая насмешка. Он явно слышал последние слова Шарлотты.

— Милорд, — обратился он к Оливеру, абсолютно игнорируя смущённую и пунцовую Шарлотту. — Вас спрашивают. Пришли люди из города по поводу поставок.

И, вежливо кивнув, он удалился, оставив семейство разбираться с бурей, которую нанесла Колетт.

Никто не видел, как сжались его кулаки. Никто не знал, что слова Шарлотты, «сын служанки», больно кольнули его. Но ему было всё равно на её жалкие предрассудки.

Его мысли были там, наверху, с той, что только что в гневе выкрикнула горькую правду о чувствах сестры. И о которой он теперь знал гораздо больше, чем она могла предположить.