Глава4

Леди Джейн, прочитав письмо, которое принесла Колетт, выдохнула с искренним облегчением. Оказалось, Виктория не смогла приехать из-за внезапной болезни свекрови, а у мужа Элизабет возникли неотложные деловые вопросы. Новость о том, что дочери планируют приехать ко дню рождения сына Виктории, и вовсе развеяла её тревоги. За ужином царило спокойное, почти благодушное настроение.

На следующее утро, в воскресенье, дом наполнился привычной суетой подготовки к службе. Для семьи Голдвин посещение церкви было неотъемлемой частью социального ритуала и демонстрацией своего статуса в общине. Сама служба для Колетт была скучным и затянутым действом. Она механически вставала, когда все вставали, опускалась на колени на жесткую бархатную подушечку, когда все молились, и пели, не вникая в смысл слов. Она ловила себя на том, что рассматривает витражи, считает потрескавшиеся камни пола или следит за полётом ласточки под потолком. Проповедь викария о смирении и покорности пролетела мимо её ушей. Единственной радостью был звон колокола, возвещавший конец службы, — знак того, что она вот-вот обретёт свободу.Выходя из прохладного полумрака церкви на яркое солнце, Колетт невольно озиралась, ища в толпе прихожан знакомую фигуру. Её взгляд упал на миссис Пратт, которая стояла одна, перекидываясь парой слов с женой кузнеца. Теодора рядом с ней не было. Это было странно. Он всегда, всегда сопровождал мать в церковь. На обратном пути она молчала, обдумывая это исчезновение. Вернувшись в Ашбери-Холл, она бросила матери на ходу: «Я погуляю в саду!» — и, не дожидаясь ответа, почти побежала по знакомой тропинке.Она шла не просто гулять. Она шла искать. И её инстинкты привели её прямо к плакучей иве. Она резко раздвинула длинные, словно зелёные шторы, ветви и шагнула под сень своего убежища.

И замерла.

На её месте, прислонившись спиной к шершавому стволу ивы, с закрытыми глазами сидел Теодор. На его коленях лежала раскрытая книга, но он не читал. Он просто сидел, наслаждаясь тишиной и уединением, которых не было в церкви. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь листву, рисовали на его лице золотистые узоры. Колетт стояла и смотрела на него, на этого человека, который посмел прогулять церковную службу, чтобы украсть её собственное убежище. И странное чувство — не ярость, не раздражение, а что-то похожее на понимание — шевельнулось в её груди. Колетт стояла под сенью ивы, наблюдая, как Теодор открывает глаза. Он не выглядел удивлённым, увидев её. Казалось, он ждал её.

— Пропустил проповедь о смирении, — произнесла она, не двигаясь с места. Её голос прозвучал тише обычного, без привычной колкости.

Теодор слабо улыбнулся, отложив книгу в сторону. —Да. И, кажется, вызвал небольшой скандал среди местных старушек. Миссис Хиггинс смотрела на меня так, будто я лично для себя оскорбил её корову.

— Почему? — спросила Колетт, делая шаг вперёд. — Ты же всегда ходил.

— Всегда — не значит правильно, — он пожал плечами. — Я не был в церкви уже года два. С тех пор, как начал… осмысливать.

Колетт молча уселась на корни напротив него, поджав под себя ноги. Она смотрела на него с необычайной серьёзностью.

Тео вздохнул, глядя куда-то сквозь зелёную завесу листьев. —Я начал читать. Не только Библию, но и о других религиях, о философии. И чем больше я читал, тем больше христианство казалось мне… — он поискал слово, — огромным, красивым, но выдуманным людьми домом. Со своими абсурдными правилами.

Он повернулся к ней, и в его глазах горел огонь искателя истины. —Вот смотри. В Ветхом Завете сказано — свинину есть нельзя. Мерзость. Но её едят все, даже самый набожный викарий, причём с большим удовольствием. Там же сказано, что женщина должна покрывать голову. Это делают лишь монахини, да и то не все. Почему одни правила можно игнорировать, а другие — нет? Кто решил, какие из них устарели?

Колетт слушала, не перебивая. Эти вопросы никогда не приходили ей в голову, но теперь, озвученные им, они казались пугающе логичными.

— А главное, — продолжал Тео, его голос стал страстнее, — вот эта вся история с жертвой. Иисус умер за наши грехи. Все грехи. Прошлые и будущие. Так? — Он посмотрел на неё, требуя подтверждения. Она молча кивнула. — Тогда в чём разница? Убийца, вор, святой… все они, получается, прощены заранее. Все попадут в рай. Так зачем тогда быть хорошим? Зачем пытаться? Если всё уже предрешено и оплачено одной жертвой, то вся наша мораль, вся борьба между добром и злом — это просто… иллюзия. Пустой звук. Это же нелогично!

Он умолк, запыхавшись. Его скепсис, его жажда понять были такими настоящими, что на мгновение Колетт забыла, что перед ней тот самый надоедливый парень, который только и делал, что злил её.

Она молчала несколько секунд, переваривая его слова. —Значит… — начала она осторожно, — ты не веришь в Бога?

Теодор покачал головой, и его взгляд стал мягче. —Нет. Я верю. Но, — он твёрдо посмотрел на неё, — я не верю, что это тот Бог, которому молятся в этой церкви. Тот, что требует жертв, плодит правила и прощает всех подряд. Я верю, что Бог есть. Но я хочу найти своего Бога. Понять его сам. Без посредников и без готовых ответов, которые не выдерживают никакой критики.

Он говорил это с такой убеждённостью, с такой искренней жаждой истины, что Колетт не нашлась, что ответить. Её собственная вера была привычкой, традицией, чем-то данностью. А его вера была поиском. И это пугало и завораживало её одновременно.Молчание под ивой затянулось. Колетт переваривала его слова, чувствуя, как привычные основы её мира дают трещины. Его сомнения были опасными, еретическими, но такими... логичными. Она сама никогда не задумывалась так глубоко, её вера была тихой и удобной, как старая, хорошо сидящая пара перчаток.А Тео молча наблюдал за ней. Он видел, как на её лице сменяются выражения: задумчивость, смятение, попытка найти опору. Он восхищался ею в этот момент. Да, Колетт не была красавицей в общепринятом смысле, как те куклы с томными глазами, что он видел на лондонских балах. Нет. Она была иной. Её резкие черты, её выразительные глаза, её непокорные волосы — всё это складывалось в образ, который было невозможно забыть. Она была похожа на картину современного художника — не гладкую и приятную, а полную энергии, линий и характера. Искусство не должно быть просто красивым, думал он. Оно должно будить чувства. А Колетт будила в нём всё сразу: и раздражение, и любопытство, и непреодолимое желание разгадать её, как сложную головоломку.

Она почувствовала его пристальный взгляд и подняла глаза. И мгновенно надела свою привычную маску — холодную, надменную, защитную. Её уязвимость, мелькнувшая на мгновение, была спрятана за броней сарказма.

— Что уставился? — буркнула она, отводя взгляд. — Никогда не видел, как человек думает? Или для тебя это тоже из разряда христианских чудес?

Тео усмехнулся. Игра продолжалась. —Видел. Но обычно на лице думающего человека не такое выражение, будто он пытается решить, с какой стороны подойти к дракону, чтобы его заколоть.

— Может, я именно это и планировала, — парировала она. — И ты мой экспериментальный дракон.

— О, я польщён, — он сделал театральный жест рукой. — Но, боюсь, я не такой уж и страшный зверь. В отличие от некоторых, кто кидается камнями и строит козни бедным пастухам.

— Бедным пастухам? — она фыркнула. — Ты самый наглый обманщик и манипулятор, которого я встречала!

— А ты самая невыносимая, своенравная и дикая особа во всём Вилтшире! — огрызнулся он, но в его глазах по-прежнему играли весёлые искорки.

— Дикая? — она поднялась на колени, её глаза вспыхнули. — Я предпочитаю считать себя свободной! В отличие от некоторых, кто слепо следует за стадом, будь то овцы или прихожане церкви!

— О, то есть я овца, потому что пытаюсь мыслить? А ты, выходит, мудрая сова, что сидит в своём дупле и рычит на всех? — Он тоже приподнялся, они теперь были почти на одном уровне, их лица разделяли сантиметры.

— Я не рычу! Я просто указываю на твоё лицемерие! Ты говоришь о каком-то своём Боге, а сам подставляешь ноги девушкам!

— А ты говоришь о свободе, а сама прячешься от мира в книжках! Может, ты ведьма? — выпалил он, и сам удивился своей дерзости. — Да! Именно! Колдовство объясняет твой характер! Ты напилась какой-то отравы из своего леса, чтобы никто не мог к тебе приблизиться!

Колетт аж подпрыгнула от ярости. —ВЕДЬМА?! — прошипела она так, что, кажется, задрожали листья ивы. — Да я тебя сейчас сама колдовством испарю! Превращу в жабу! Или в того самого ланёныша, которого я «спасла»!

— Попробуй! — сказал он, тоже встав в полный рост под ветвями. — Только учти, у жаб очень противная кожа. Холодная и склизкая. Прямо как твои манеры иногда!

— А у ланёнышей большие, глупые глаза! Как у тебя, когда ты врешь!

Они стояли друг напротив друга, красные, запыхавшиеся, обмениваясь оскорблениями, как пулями. Но в их ссоре не было настоящей злобы. Это был странный, яростный танец, единственный известный им способ быть рядом, не признаваясь в том, что их тянет друг к другу. И под сенью старой ивы их голоса смешивались с шелестом листьев, создавая музыку, понятную только им двоим.

Теодор усмехнулся, наблюдая, как гнев заливает её лицо румянцем, а зелёные глаза вспыхивают, как изумруды в огне. —Знаешь, — произнёс он, и его голос внезапно стал мягким, почти нежным, — ты очень красивая, когда злишься.

Эти слова сработали, как удар хлыста. Вся ярость Колетт мгновенно утонула в волне смущения. Щёки её вспыхнули так, будто её ударили. Она почувствовала себя обнажённой, пойманной врасплох. И это новое, непривычное чувство было куда страшнее гнева.

— Не смей надо мной издеваться! — выдохнула она, и её голос дрогнул, выдавая замешательство. — Твои дешёвые комплименты могут пройти в Лондоне, но не здесь!

— Это не комплимент, — парировал он, всё так же улыбаясь её смущению. — Это констатация факта. Как твой скульптурный профиль.

Они продолжили перепалку, выплёскивая друг на друга всю накопившуюся досаду, притяжение и непонимание. Слова летели острые, колкие, но лишённые настоящей ярости. Это был странный, яростный флирт.

Наконец, Тео с преувеличенным вздохом отчаяния махнул рукой. —Ладно, хватит. Ведьма ты и есть. Я объявляю перемирие. Я устал и хочу спать. Уходи, — он сделал царственный жест, указывая на выход из-под ивы.

Это было уже слишком. —УЙТИ? — взорвалась Колетт. — Это моё место! Это я здесь всегда пряталась, пока ты по Лондонам шлялся! Это ты уходи! Я собираюсь спать!

С этими словами она с вызывающим видом плюхнулась на самое удобное место между корнями, где мягкий мох образовывал некое подобие ложа, и демонстративно закрыла глаза.

Тео фыркнул. —О, нет, моя леди. Я первый сказал, что хочу здесь спать. Значит, это теперь моё место. По праву первооткрывателя усталости. — Он растянулся рядом с ней, заняв оставшееся пространство.

Они лежали плечом к плечу, оба упрямые, оба отказывающиеся уступить. —Встань и иди в свой комнату! — прошипела она, не открывая глаз. —Сама вставай и иди в свой замок! — огрызнулся он. —Я здесь первая была! —А я первым засну!

Они ещё какое-то время ворчали и толкали друг друга локтями, но усталость и монотонный шелест листьев над головой сделали своё дело. Их дыхание выровнялось, колкости затихли. Гнев и упрямство растворились в тёплом летнем воздухе.Так они и заснули под старой ивой: он — сын служанки, она — своенравная барышня, сбегающая от мира в книги. Два упрямых, одиноких сердца, нашедших друг в друге достойного противника и неожиданное утешение. А над ними склонялись ветви, укрывая их сон от всего мира.

Колетт разбудил не птичий щебет и не солнечный луч, а настойчивый, раздражённый голос Шарлотты, доносившийся с другого конца луга: —Колетт! Колетт, ты где? Мама ищет тебя! Немедленно являйся домой!

Колетт привстала на локти, протирая глаза. Первое, что она увидела, — мирно спящее лицо Теодора рядом. Светлые пряди волос упали ему на лоб, губы были чуть приоткрыты. На его рубашке деловито сновали муравьи, исследуя незнакомую территорию. В этот момент, беззащитный и спящий, он был… очень красив. Черты его лица смягчились, исчезла всякая насмешливость.

Но затем память нахлынула: его слова, его упрямство, то, как он посмел остаться здесь спать, заняв её место! Гнев вспыхнул с новой силой.

Не долго думая, движимая чисто детским порывом мести, Колетт изо всех сил ударила его в плечо и мгновенно рухнула обратно на землю, закрыв глаза и стараясь дышать ровно, как во сне.Тео вздрогнул, с испуганным всхлипом сорвался со сна и вскочил, как ошпаренный. Он стоял, растерянно озираясь, пытаясь понять, что произошло. Его взгляд упал на лежащую рядом Колетт, которая изображала безмятежную спящую красавицу.

— Коллет? — пробормотал он, всё ещё в ступоре. — Что это было?

В этот момент голос Шарлотты прозвучал уже гораздо ближе: —Колетт! Я знаю, что ты где-то здесь! Твои следы ведут прямо сюда!

Тео, окончательно проснувшись, с паникой посмотрел на спящую (как он думал) Колетт и на звук приближающегося голоса. Он наклонился и начал её тормошить. —Мисс Голдвин! Проснитесь! Вас ищут!

Колетт сделала вид, что медленно и нехотя просыпается. Она потянулась, зевнула и открыла глаза, смотря на него с наигранным удивлением. —Мистер Пратт? Что вы здесь делаете? И почему вы выглядите так, будто видели привидение?

— Вы… вы меня ударили! — выпалил он, всё ещё не приходя в себя. — Прямо во сне!

Колетт поднялась, начала смахивать с платья травинки и муравьёв. На её губах играла едва заметная победоносная улыбка. — Я и не спала — сказала она сладким, ядовитым тоном.

И, не дав ему опомниться, она раздвинула ветви ивы и выскочила наружу, оставив его в полном недоумении.

Она спустилась с небольшой горки и почти столкнулась с Шарлоттой. —Наконец-то! — начала та с привычным недовольством. — Где ты… — но её фраза замерла на полуслове.

Её взгляд скользнул по растрёпанной Колетт, по листьям в её волосах, а затем перешёл на выходящего из-под ивы Теодора, который выглядел не менее потрёпанным и смущённым.

На лице Шарлотты расцвела медленная, понимающая и крайне довольная улыбка. Её глаза сузились. —А-а, — протянула она, и в этом звуке было столько яда, что им можно было отравить пол-уезда. — Вот оно что. Теперь понятно, почему тебя не было слышно. У тебя были… переговоры с пастушком.

— Заткнись, Шарлотта, — мгновенно насупилась Колетт, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец. — Это не то, о чём ты думаешь!

— О, я даже не начинаю думать о том, что вы там могли делать, — сладко заметила Шарлотта, — это было бы слишком даже для моего живого воображения. Просто совпадение, что вы оба появляетесь из одного и того же уединённого места, выглядите довольно... растрепанными.

— Мы спали! — выпалила Колетт в ярости и тут же поняла свою ошибку.

Глаза Шарлотты расширились от притворного шока. —ВМЕСТЕ?! Боже правый! Я так и знала! Маме надо немедленно…

— Мы НЕ вместе спали! — закричала Колетт, теряя остатки самообладания. — Мы просто заснули! Случайно! В одном месте! Он занял моё место, а я…

— А ты что? Решила составить ему компанию? Как мило, — Шарлотта покачала головой с mock печалью. — Бедная, бедная мама. И бедный генерал Блэквуд, который и не подозревает, в каком развратном гнезде его невеста.

— Да пошёл твой генерал! — взревела Колетт и, не в силах больше выносить этот разговор, толкнула сестру в плечо и побежала прочь к дому, оставив Шарлотту хихикать у подножия холла, а Теодора — разбираться с последствиями её мести и его собственной репутации.

Колетт захлопнула дверь своей комнаты и с силой плюхнулась на кровать, отчего пружины жалобно заскрипели. Она лежала, уставившись в потолок, и чувствовала, как по телу разливается знакомая гремучая смесь из ярости, унижения и голода. Сильнее всего, противно сводило желудок. Она горько пожалела, что, убегая от Шарлотты, не свернула на кухню.С тяжёлым вздохом она поднялась и подошла к окну. Её комната на первом этаже всегда была предметом скуки и раздражения. Сколько она ни просила переехать выше, родители были непреклонны: «Ты и с первого этажа умудряешься сбежать, а с третьего так и вовси выпрыгнешь, как сумасшедшая». В этих обвинениях была горькая правда, что злило её ещё сильнее.Она устроилась на подоконнике, упираясь лбом в прохладное стекло, и уставилась в сад. Мысли её, против её воли, возвращались к нему. К его спящему лицу, к его смеху, к его… наглости.И словно по какому-то дьявольскому наитию, он появился. Теодор вышел в сад, неспешной походкой подошёл к скамейке прямо напротив её окна и уселся. А затем, не отрывая тёмного, насмешливого взгляда от её окна, он достал из кармана свёрток, развернул его и с преувеличенным удовольствием принялся есть кусок хлеба с толстым ломтем сыра и колбасы.Колетт аж подпрыгнула на месте. Это была чистейшая вода пытка! Она видела, как он пережёвывает, как он смачно откусывает, и её собственный голод превращался в настоящую пытку. Она знала, он делает это специально. Он знал, что она голодна, знал, что она смотрит, и получал от этого садистское удовольствие.Она сжала кулаки, готовая захлопнуть шторы, но не могла оторваться. Они сидели так несколько минут: он — снаружи, демонстративно наслаждаясь едой и не сводя с неё глаз, она — внутри, пылая от бессильной ярости.Наконец, он, видимо, смиловался. С довольной ухмылкой он поднялся и неспешными шагами подошёл к самому её окну. Колетт, всё ещё хмурая, с раздражением распахнула створку.

— Что тебе? — буркнула она, стараясь не смотреть на остатки еды в его руке.

Тео просто улыбнулся её тону и протянул ей свёрток с оставшейся половиной бутерброда. —На, — сказал он просто. — Не смотри на меня из окна, как узник концлагеря на палача. Это портит аппетит. И тебе, и мне.

Колетт колебалась секунду, разрываясь между гордостью и голодом. Голод, подкреплённый диким желанием выхватить у него эту дразнящую еду, победил. Она быстрым движением, стараясь не касаться его пальцев, взяла предложенное и тут же откусила большой кусок.

— Я на тебя не смотрела, — проговорила она с набитым ртом, глядя куда-то мимо него. — Я в окно смотрела. Ты просто оказался на пути.

— Конечно, — согласился он, облокачиваясь на подоконник и наблюдая, как она ест. — Просто мимолётное препятствие. Как та калитка. Или та овца. Я начинаю чувствовать себя частью пейзажа, который постоянно тебе мешает.

— Ты и есть, — буркнула она, но уже без прежней злобы, заедая свой гнев хлебом и колбасой.

Они помолчали. Она ела, он наблюдал. Напряжение между ними постепенно сменилось странным, временным перемирием, заключённым на почве голода и  насмешки над абсурдностью ситуации.Стук в дверь прозвучал как пушечный выстрел в тишине библиотеки. Сердце Колетт бешено забилось, леденящий ужас пронзил её всего одним словом: «Поймали».

— Быстро, — прошептала она, сувая теплый хлеб в руки Тео и с силой толкая его к открытому окну. — Иди!

Она захлопнула раму, едва успев заметить, как он, повинуясь инстинкту, метнулся в густые заросли роз. Колетт отшатнулась от окна, судорожно сглотнув последний кусок, давившийся в горле. Пальцы дрожали, когда она сметала с складок простого ситцевого платья предательские крошки, стараясь дышать ровнее.

Дверь открылась беззвучно.

— Дорогая? Ты здесь?

Голос матери, мягкий и медовый, прозвучал неестественно громко. В комнату вошла леди Джейн Голдвин. Её взгляд, острый и оценивающий, скользнул по комнате, будто выискивая улики, но лицо оставалось безмятежным.

— Ах, вот где ты прячешься. Я рада, что ты не одна скучаешь в этих стенах.

Колетт, всё ещё пытаясь совладать с дыханием, лишь недоуменно подняла на мать глаза. О чём это она?

— Я, конечно, заметила, как ты стала чаще исчезать, — продолжала Джейн, приближаясь к дочери и ласково поправляя выбившуюся из её чёрных кудрей прядь. — И знаешь, я не против. Напротив, я очень рада.

— Чему? — с трудом выдавила Колетт, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Ну, конечно же, что у тебя наконец-то появился друг! Настоящий, живой друг, а не эти твои… — она легким движением руки указала на груду книг на столе, — бумажные кавалеры. Я всегда говорила твоему отцу, что тебе не хватает общества.

Джейн улыбнулась, но её глаза оставались холодными и расчётливыми — вычисляющими.

— Особенно приятно, что этот друг — молодой человек с перспективами. Мистер Пратт, несмотря на своё… происхождение, получил прекрасное образование. Врач — это почётно. И кто знает, — она многозначительно опустила голос, — возможно, это начало того, что ты перестанешь витать в облаках и посмотришь на реальных мужчин. Он явно к тебе неравнодушен.

И тут до Колетт дошло.

Шарлотта.

Всё встало на свои места. Высокомерная сестра не просто доложила матери — она преподнесла историю в самом грязном свете, обернув невинную сцену в одеяния греха. Горячая волна ярости и обиды захлестнула Колетт.

— Матушка, — голос её дрогнул, но не от страха, а от гнева. — То, что вам рассказали… это гнусная ложь! Мы просто разговаривали и заснули. Ничего такого! Это Шарлотта! Она всегда стремится меня очернить! Она совершила настоящий грех — грех клеветы и зависти!

Леди Джейн лишь вздохнула, сделав вид, что огорчена этой вспышкой.—Дорогая моя, не нужно так драматизировать. Шарлотта просто проявила заботу о репутации семьи. А твоя реакция только подтверждает, что тебе есть что скрывать. Не оправдывайся, — она снова улыбнулась своей сладкой, улыбкой. — Я же сказала — я не против. Просто будь… осторожна.

И, повернувшись, она вышла из комнаты, оставив Колетт в одиночестве с комом бессильного гнева в горле и горьким осознанием: отныне её невинная дружба с Тео будет под пристальным, подозрительным взглялом всего дома. Игра началась.