Глава3

Следующее утро застало Ашбери-Холл в серебристой, прохладной дымке. Солнце ещё только поднималось над холмами, окрашивая небо в нежные персиковые и лиловые тона. Роса густо серебрилась на лепестках роз и газонной траве.В этой предрассветной тишине тень скользнула по главной лестнице и проскочила в сторону черного хода. Колетт, прижимая к груди заветный томик, на цыпочках пробралась мимо спящей кухни и выскользнула в сад. Она сделала глубокий вдох, наполненный ароматом влажной земли и цветов. Свобода!Её целью был цветочный сад, а за ним — тенистая беседка у озера, её любимое место для уединённого чтения. Она почти бежала по росистым дорожкам, уже предвкушая, как погрузится в вымышленный мир. Но калитка в дальнюю часть сада, всегда послушная, на этот раз не поддавалась. Замок, видимо, заржавел после ночной росы, и щеколда заела. Колетт с силой дёрнула её раз, другой — безрезультатно. Она нервно оглянулась. Было ещё слишком рано для садовников, но парадные окна дома смотрели на неё, как слепые, но всевидящие глаза. Отчаяние заставило её сделать необдуманный шаг. Отложив книгу на землю, она вцепилась пальцами в кованые прутья и попыталась перелезть. Но острые, как копья, вершинки ограды впились в ладони, а подол платья зацепился за завиток, угрожая порваться. С ворчанием и лёгким стоном она сползла обратно на землю.

— Чёрт! — вырвалось у неё шёпотом, полным ярости и бессилия. Она в ярости топнула ногой по мокрой траве.

И тут же из-за густой завесы плетистых роз, обвивавших арку, раздался спокойный, полный несказанного amusement голос:

— Немного получается сбежать, беглянка?

Колетт вскрикнула от неожиданности и резко развернулась, сердце бешено заколотилось в груди. Из-за кустов вышел Теодор. Он был уже одет, на нём были простые брюки и рубашка с закатанными по локоть рукавами, словно он уже был чем-то занят. В одной руке он держал садовые ножницы, а на его губах играла та самая улыбка, которая сводила её с ума — понимающая и немного насмешливая.

— Вы… вы что здесь подглядываете за мной? — выпалила она, краснея от смущения и гнева.

Он рассмеялся, коротко и тихо. —Успокойтесь, я не шпион. Просто не могу спать, когда светло, привычка по лондонским госпиталям. Решил помочь вашему садовнику и подрезать эти розы. А вы… — он кивнул на калитку, — устроили тут довольно шумное представление. Дайте-ка я посмотрю.

Он легко подошёл к калитке, отстранив её локтем. Он осмотрел замок, затем с силой, но без лишнего усилия, дёрнул щеколду на себя и вверх. Раздался удовлетворяющий скрежещущий звук, и калитка с покорным скрипом открылась.

— Всё дело в сноровке, — сказал он, отступая и жестом приглашая её пройти. — И в том, чтобы не бороться с механизмом, а понять, как он работает.

Колетт стояла, чувствуя себя полной дурой. Он снова поймал её на глупости и снова пришёл на помощь.

— Я… я знала, — солгала она, поднимая с земли книгу и стараясь сохранить остатки достоинства. — Я просто… проверяла её на прочность.

— Конечно, — согласился он с невозмутимым видом, хотя в его глазах плясали весёлые чертики. — Вашу преданность науке и исследованиям нельзя не оценить. Не помешать ли вам продолжить ваши… опыты? Или вам нужна охрана до беседки? Вдруг ещё какая-нибудь преграда окажется «недостаточно прочной».

Его тон был лёгким, беззлобным, но Колетт готова была провалиться сквозь землю. Колетт, пылая от унижения, резко развернулась и, не удостоив Теодора ни слова благодарности, ни даже взгляда, зашагала прочь от калитки. Её спина была выпрямлена, а подбородок высоко поднят — поза, призванная демонстрировать полное пренебрежение.

— Мисс Голдвин, подождите! — окликнул её Тео, легко догоняя её своими длинными шагами. — Я, кажется, чем-то вас обидел? Прошу прощения, если это так.

Молчание. Она лишь ускорила шаг, уткнувшись взглядом в землю.

— Прекрасное утро для прогулки, не правда ли? — попробовал он снова, пытаясь заглянуть ей в лицо. — Воздух такой свежий после вчерашнего дождя.

— Если вы так любите воздух, советую вам им дышать, а не тратить его на бесполезные комментарии, — отрезала она, не сбавляя темпа и не глядя на него.

Теодор не сдавался. —А что за книга сегодня удостоилась чести составить вам компанию? — спросил он, пытаясь заглянуть к ней через плечо.

— Та, что куда интереснее, чем любой разговор, который может предложить реальность, — парировала Колетт, язвительно.

Она действительно не ушла далеко. Урок вчерашнего дня был усвоен. Её целью была огромная плакучая ива на берегу маленького пруда, в сотне ярдов от дома. Её длинные, гибкие ветви, словно зелёный водопад, опускались до самой земли, образуя идеальный уединённый шатёр.Колетт бесцеремонно раздвинула завесу из листьев и скрылась внутри, оставив Теодора снаружи. Она устроилась между мощными корнями, прижалась спиной к прохладному стволу и раскрыла книгу, делая вид, что его не существует. Но через мгновение ветви снова раздвинулись. На пороге её зелёной крепости стоял Теодор. Он не лез внутрь, уважая её границы, но и уходить не собирался. Он присел на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне.

— Значит, это ваша цитадель? — спросил он, и в его голосе не было насмешки, лишь лёгкое любопытство. — Довольно надёжное укрытие. Правда, осаду выдерживает не всякую.

Колетт тяжело вздохнула, не отрывая глаз от книги. —Есть осады, которые можно переждать в молчании, — произнесла она, перелистывая страницу с преувеличенным шумом. — Или враги, которые, проигнорированные, в конце концов просто уходят.

— О, я бы не назвал себя врагом, — парировал Тео, сорвав травинку и принявшись её крутить в пальцах. — Скорее… союзником. Вчерашнее вече, я надеюсь, это доказало.

Это задело её за живое. Она не могла больше делать вид, что читает. Она резко подняла на него глаза, и в её взгляде пылал зелёный огонь.

— Вы доказали, что вам нравится быть героем ситуации, мистер Пратт, — сказала она холодно. — Вы получили свою порцию восхищения и благодарности от моих родителей. Чего вы ещё хотите? Моих восторгов? Напрасно трудитесь. Я не испытываю восторга по поводу людей, которые пользуются своим преимуществом, чтобы подловить и высмеять других.

Она говорила резко, её слова были отточены, как кинжалы. Она ждала, что он наконец обидится, засмеётся или уйдёт.

Но Теодор лишь внимательно посмотрел на неё, и его улыбка потухла, сменилась на более серьёзное, задумчивое выражение. —Вы неправильно меня поняли, — тихо сказал он. — Я не высмеивал. Я… узнал.

Теодор встал и сел рядом с Колетт.Тишина под сенью ивы стала густой и звонкой, нарушаемая лишь шелестом страниц, которые Колетт перелистывала с преувеличенной резкостью. Она чувствовала его взгляд на своей щеке, словно физическое прикосновение. Он изучал её, и каждая её черта под этим взглядом казалась ей уродливой и неправильной. Эти чёрные непослушные кудри, которые никак не хотели лежать гладко, эти густые брови, которые мама называла «совиными», этот нос — не классически прямой, а с упрямой горбинкой…

Не выдержав, она, не отрываясь от книги, проронила сквозь зубы: —Вы на мне дыру протрёте своим взглядом. Или вам в Лондоне не объяснили, что рассматривать людей — дурной тон?

Теодор не отвёл взгляда. Напротив, лёгкая улыбка тронула его губы. —Простите. Просто у вас очень красивый профиль. Скульптурный. — Он произнёс это просто и искренне, без намёка на лесть.

Колетт фыркнула, всё ещё глядя в книгу, но страницы перед ней расплылись. —О, пожалуйста, — язвительно бросила она. — Приберегите свои комплименты для лондонских барышень, которые в них верят. Меня вы ими не купите. Я не из тех, кого можно очаровать парой пустых слов.

— Я и не пытаюсь вас купить, — спокойно ответил Тео. — И слова мои не пусты. Я констатирую факт. Ваше лицо… оно живое. У него есть характер. В нём читается история.

— История о том, как я целый день провела, спасая ланёнышей от колючей проволоки? — парировала она, наконец повернув к нему лицо. В её зелёных, лисьих глазах плясали колкие искорки. — Или, может, о том, как я чуть не сломала шею, пытаясь перелезть через забор, пока за мной наблюдал галантный джентльмен?

Он рассмеялся, и этот звук был тёплым и искренним, что её лишь сильнее разозлило. —Может, и то, и другое. А ещё, я уверен, в нём есть история о девушке, которая предпочитает компании вымышленных джентльменов, потому что они… какие? Идеальные? — спросил он, кивнув на книгу.

Колетт на мгновение опешила. Он попал в самую точку. —Они благородные, — выпалила она, защищаясь. — Они не смеются над другими и не пользуются своим положением. Они готовы отдать жизнь за то, во что верят, и за тех, кого любят.

Теодор внимательно смотрел на неё, и его улыбка стала мягче. —А вы не думаете, что готовность отдать жизнь — это довольно радикально? Может, лучше просто помочь выбраться из неловкой ситуации или сказать, что у кого-то красивый профиль, не ожидая за этого ничего взамен? Даже благодарности.

Его слова застали её врасплох. Они звучали… разумно. Слишком разумно для того, чтобы парировать их привычным сарказмом. Она снова уткнулась в книгу, чувствуя, как жар заливает её щёки.

— Ваша болтовня отвлекает меня от чтения, мистер Пратт, — пробормотала она, делая вид, что ищет место, на котором остановилась. — Разве у вас нет более важных дел? Неужели в поместье больше некому спасать, кроме надоедливых барышень с дурным характером?

Теодор медленно поднялся, отряхнув брюки. —Как скажете, мисс Голдвин. — В его голосе снова звучала лёгкая насмешка, но без злобы. — Тогда не буду мешать вашему свиданию с идеальным джентльменом. Надеюсь, он окажется достаточно интересным собеседником.

Он раздвинул ветви ивы и вышел, оставив её наедине с её мыслями, которые теперь были куда громче, чем слова на странице. Слова Теодора висели в воздухе под сенью ивы ещё долго после того, как он ушёл. Колетт тщетно пыталась вновь погрузиться в повествование, но буквы плясали перед глазами, сливаясь в нечитаемые строки. «Красивый профиль… Живое лицо…» — эти фразы назойливо звенели в ушах, нарушая её привычный внутренний покой. Она злилась на себя за то, что позволила его словам задеть её, и ещё больше злилась на него за саму эту дерзость.

Но постепенно тишина и уединение сделали своё дело. Шёпот ветра в листьях ивы, щебетание птиц и тёплые лучи солнца, пробивавшиеся сквозь зелёную завесу, убаюкали её тревогу. Она снова открыла книгу, и на этот раз мир Джорджа Элиота принял её в свои объятия.Она читала, не замечая времени, пока её сознание не начало отмечать странный, настойчивый звук, доносящийся издалека. Это было блеяние. Не одиночное, а массовое, целое стадо. Колетт нахмурилась, не отрываясь от страницы. Это было… неправильно. Их пастух, старый Джон, всегда пас овец на дальних пастбищах, у западной межи. Звук же доносился явно с севера.Любопытство, всегда её подводившее, вновь взяло верх. Она с неохотой закрыла книгу, пометив страницу сложенным листком, и выбралась из своего укрытия.Солнце уже стояло высоко, безжалостно яркое и жаркое. Прищурившись, Колетт пошла на звук, пробираясь по высокой траве, оставлявшей на подоле её платья мокрые полосы от росы.Выйдя на небольшой пригорок, она остановилась. Прямо перед ней, на лугу, мирно паслось стадо овец с фирменной синей меткой Голдвинов. А рядом, прислонившись к длинной пастушьей палке, стоял человек.Колетт подошла чуть ближе, и сердце её ёкнуло от неожиданного узнавания.

Это был Теодор.

Он стоял, повернувшись к ней спиной, наблюдая за животными. На нём была простая холщовая рубаха, закатанная по локоть, открывая загорелые и, как она теперь заметила, довольно сильные предплечья. Его поза была спокойной и уверенной. Он что-то тихо напевал, и этот низкий, бархатный звук смешивался с блеянием овец.

Он обернулся, словно почувствовал её взгляд. Увидев её, он не удивился. Лёгкая, спокойная улыбна тронула его губы.

— Сбежали? — спросил он, и в его голосе не было насмешки, лишь лёгкая усталость и что-то ещё, чего она не могла понять.

Колетт не нашлась что ответить. Она просто смотрела на него, на этого человека, который только что говорил ей о скульптурных профилях, а теперь стоял посреди поля, как самый обыкновенный пастух. Этот контраст сбивал её с толку, разрушая все её привычные схемы. Какие ещё сюрпризы он готовил для неё?

Колетт, оправившись от изумления, сделала несколько шагов вперёд по склону, её брови гневно сдвинулись. —Мистер Пратт, вы что, заблудились? — начала она, стараясь, чтобы голос звучал сухо и надменно. — Или в Лондоне разучились читать карты? Наше стадо пасётся на западных пастбищах. Это север. Или вы решили, что овцы сами решат, где им сегодня пообедать?

Теодор обернулся к ней, прислонившись к своему посоху. На его лице играла всё та же спокойная, немного уставшая улыбка. —Всё гораздо прозаичнее, мисс Голдвин. Старый Джон попросил меня присмотреть за ними пару дней. Его сын вернулся с войны, — он сделал небольшую паузу, чтобы его слова обрели вес, — ненадолго, повидаться. Джон уехал к ним. Я не мог отказать.

Он солгал так гладко и искренне, что у Колетт и тени сомнения не возникло. Её колкость мгновенно испарилась, уступив место смущению. Она опустила глаза, вспомнив, как сама была на его месте вчера. —А… я не знала, — пробормотала она. — Простите.

— Не за что, — Тео махнул рукой, словно это была сущая мелочь. Он помолчал, глядя, как овцы щиплют траву. — А помните, какими были ваши сёстры, когда мы были детьми? Виктория такая важная, всё время с книгой по этикету, Элизабет — непоседа, вечно в царапинах. А Шарлотта… — он усмехнулся, — всегда делала всё, чтобы её банты были самыми большими.

Колетт невольно улыбнулась. Эти воспоминания были тёплыми и далёкими, как солнечный день. —Виктория и Элизабет замужем, — сказала она, подбирая слова. — Уже несколько лет. А Шарлотта… да, её банты по-прежнему самые большие. Она должна выйти замуж за генерала Блэквуда. Но из-за войны свадьбу откладывают. Пока не ясно, насколько.

— Генерал, — протянул Тео, кивнув. — Солидно. — Он помолчал, глядя на неё изучающе. — А что насчёт вас, мисс Колетт? На вашем горизонте нет никакого… генерала? Или хотя бы лейтенанта?

Вопрос прозвучал легко, почти шутливо, но в его глазах читалась неподдельная любопытство.

Колетт фыркнула, и её привычная защитная броня мгновенно вернулась на место. Она скрестила руки на груди. —О, пожалуйста, — её голос снова зазвучал, как отточенное лезвие. — Мой горизонт ограничен стеллажами библиотеки и переплётами книг. И я предпочитаю именно его. Генералы, лейтенанты… все они оказываются куда менее интересными собеседниками, чем мистер Дарси или мистер Рочестер. И, что куда важнее, они не имеют привычки разговаривать с тобой за едой с полным ртом или обсуждать погоду как величайшее философское открытие.

Она говорила быстро и язвительно, выстраивая привычный барьер между собой и этим неудобным, навязчивым миром реальных мужчин.

Теодор слушал её, не перебивая, и на его губах играла та самая улыбка, которая, казалось, сводила её с ума. —Мистер Рочестер? — переспросил он, подняв бровь. — Тот, что держал сумасшедшую жену на чердаке? Сомнительный идеал, должен сказать.

Колетт вспыхнула, застигнутая врасплох. Он не только знал, о ком она говорит, но и осмелился критиковать её кумира! —Это… это сложный характер! — парировала она, теряя почву под ногами. — Он глубоко страдал!

— Как и его жена, полагаю, — мягко заметил Тео. — Но, быть может, вы правы. Возможно, я просто не дорос до понимания таких… глубоких страстей. Пока что я лишь научился отличать здоровое копыто от больного. И, кажется, — он вдруг нахмурился, всматриваясь в стадо, — одна из моих подопечных как раз требует моего не очень романтичного, но необходимого внимания. Прошу прощения.

Он кивнул ей и направился к отставшей овце, оставив Колетт одну с её смятением и странным чувством досады, что их разговор прервался так внезапно.

Колетт стояла ещё несколько мгновений, наблюдая, как Теодор аккуратно поднимает овцу и осматривает её копыто. Его движения были уверенными и бережными, совсем не похожими на манеры лондонского денди. Его слова о мистере Рочестере звенели в её ушах, вызывая неожиданную сумятицу. Он осмелился усомниться в её идеале! И что хуже всего — его замечание было не лишено здравого смысла, что злило её ещё сильнее.Сжав книгу в руках, она резко развернулась и почти побежала обратно к дому, чувствуя, как жаркое солнце припекает ей спину. Она не хотела, чтобы её снова начали искать и задавать ненужные вопросы.Войдя в прохладную полутьму холла, она застыла на мгновение, прислушиваясь к привычным звукам дома. Из кабинета отца доносились приглушённые деловые интонации — Оливер уже погрузился в управление своей империей. Из гостиной лились ровные, безупречные гаммы — Шарлотта оттачивала своё мастерство на фортепиано, готовясь покорять салоны. В воздухе витал сладкий запах воска, лаванды и полного порядка.Она прошла в гостиную. Леди Джейн сидела у большого окна, погружённая в вышивание. Солнечный свет играл на её седых волосах и серебряной игле. Увидев Колетт, она улыбнулась, но в её глазах читалась лёгкая тревога.

— Тебя не было за завтраком, дорогая, — мягко заметила она, вкалывая иглу в ткань.

Колетт плюхнулась на диван рядом, скинув туфли и поджав под себя ноги. —Я была в саду, — буркнула она, избегая взгляда матери. — Читала.

Леди Джейн вздохнула, отложив вышивку на колени. Она знала свою дочь слишком хорошо, чтобы верить этим односложным ответам. —Колетт, я волнуюсь, — призналась она, понизив голос, чтобы его не услышали за звуками фортепиано. — Твои сёстры должны были приехать вчера. Я же говорила тебе, они написали письмо. Но их до сих пор нет. Ни весточки, ничего.

Внутри Колетт что-то ёкнуло. Виктория и Элизабет… Да, она бы действительно была рада их видеть. С Викторией можно было поговорить о книгах, а Элизабет всегда привозила из своего норфолкского имения диковинные семена и гербарии. Но мысль о материнском беспокойстве показалась ей ещё одной формой тюремной решётки.

— Мама, ну что ты, — она сделала усилие, чтобы её голос не звучал слишком раздражённо. — Дороги такие ужасные, дилижансы вечно ломаются. Или у Чарльза дела задержали, или у Артура. Они взрослые люди, с ними всё в порядке. Не надо понапрасну тратить нервы.

Она произнесла это с видом эксперта по житейским вопросам, хотя сама только что чуть не устроила истерику из-за заевшей калитки.

Леди Джейн посмотрела на неё с грустной нежностью. —Ты права, конечно, — сказала она, но её пальцы снова беспокойно перебрали иголку. — Просто с этой войной… любая задержка кажется зловещей. — Она снова взялась за вышивку, пытаясь унять дрожь в руках. — Ладно, не будем о грустном. Что ты читаешь?

Но Колетт уже не слушала. Она уставилась в окно, но видела не ухоженный сад, а поле с одинокой фигурой пастуха, который осмелился критиковать её литературных героев. И почему-то именно этот образ тревожил её куда больше, чем запоздавший визит сестёр.

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в нежные сиреневые и золотые тона. Воздух стал прохладнее, наполняясь вечерней свежестью и ароматом готовящегося ужина. Колетт, наконец, сдалась. Она захлопнула книгу, которую безуспешно пыталась читать весь день, и вышла в сад. Мысли её путались, упрямо возвращаясь к улыбке Теодора, к его словам, к его насмешливому, но внимательному взгляду. Это бесило её до глубины души.Она бродила по дорожкам, пока не уселась на каменную скамейку в укромном уголке. Из кармана платья она достала украденный со стола ломоть хлеба и кусок охотничьей колбасы. Она ела с аппетитом, болтая ногами и не заботясь о крошках, которые обильно сыпались на её платье и скапливались на камнях под ногами. В этот момент она была просто голодной девчонкой, а не барышней из Ашбери-Холла.И тут в конце аллеи она увидела его. Теодор шёл в её сторону, его силуэт чётко вырисовывался на фоне закатного неба. Он приблизился и остановился перед ней, его взгляд скользнул по её лицу, испачканному, вероятно, следами еды, по крошкам на груди, и на его губах появилась та самая усмешка, которая сводила её с ума.

— Вкусно? — спросил он, и в его голосе звучало знакомое развлечение.

Колетт уже собралась огрызнуться, как её взгляд случайно скользнул за его спину. И она замерла с открытым ртом.Из погреба у служебного флигеля, неся огромную корзину с овощами, выходил… старый Джон. Тот самый пастух, который, по словам Тео, уехал к раненому сыну.В голове у Колетт всё перевернулось. Обман. Он солгал ей. Прямо в глаза, без тени сомнения. Вся его история про сына, про просьбу присмотреть за овцами… всё это было наглой, бесстыжей ложью.Гнев, жгучий и ясный, затмил всё остальное. Она не стала ничего говорить Тео. Она резко встала со скамейки, не обращая внимания на рассыпавшиеся крошки, и громко, чётко позвала:

— Джон! Подойдите сюда, пожалуйста!

Её голос прозвучал так резко и властно, что Теодор невольно обернулся. Увидев приближающегося пастуха, его улыбка мгновенно исчезла. На смену ей на лицо на мгновение накатила паника, а затем — смущённое принятие.

Старый Джон, сняв картуз, подошёл к ним. —Мисс Колетт? Что прикажете?

Колетт смотрела прямо на Теодора, её зелёные глаза горели холодным огнём. —Джон, — произнесла она, не отводя взгляда от смущённого Тео. — Этот… джентльмен сказал мне, что вы уехали к сыну, который вернулся с войны. И что он пасёт овец вместо вас. Это правда?

Джон растерянно посмотрел на Теодора, потом на разгневанную барышню. Он понял, что попал в самую середину чего-то, во что ему лучше не вмешиваться. —К сыну? — переспросил он, чеша затылок. — Нет, мисс, мой сын в Индии, служит. Не видел я его лет пять. А овцы… да мистер Теодор действительно помогал мне их сгонять, пока я забор чинил.

Воцарилась мёртвая тишина. Колетт медленно перевела взгляд на Теодора, и на её лице расцвела торжествующая, ядовитая улыбка.

— Ну что, мистер Пратт? — прошипела она. — Будем продолжать историю про «не романтичного, но необходимого» пастуха? Или вы наконец-то объясните, что вы здесь делали и зачем вам понадобилось так гнусно лгать?

Джон, бормоча что-то невнятное под нос, поспешно ретировался, чувствуя себя на передовой куда более опасной, чем любое поле боя. Колетт, не сводя с Теодора холодного, торжествующего взгляда, снова уселась на скамейку и демонстративно откусила кусок колбасы.Некоторое время они молчали. Теодор стоял, опустив голову, явно собираясь с мыслями. Наконец он вздохнул и поднял на неё ясный, прямой взгляд. В нём не было ни тени былой насмешки.

— Ладно, вы меня поймали, — признал он просто. — Джон не уезжал. Я солгал.

Колетт медленно прожевала, не отводя глаз. —Это я уже поняла. Вопрос в том, зачем?

— Я хотел провести время рядом с вами, — выпалил он, без обиняков и уловок. — И это был единственный способ, который пришёл мне в голову, чтобы быть поблизости, не вызывая лишних вопросов.

Колетт застыла на мгновение с полным ртом, а затем медленная, неверящая улыбка тронула её губы. Она фыркнула, почти рассмеявшись.

— С чего вы взяли, — произнесла она, и её голос звенел ледяной насмешкой, — что я хочу провести время рядом с вами? Потому что вы помогли мне солгать моим родителям? Или потому что вы мастерски пасёте овец? Или, может, потому что вы считаете, что у меня «красивый профиль»? — Она язвительно передразнила его вчерашние слова.

— Потому что с вами не скучно, — парировал Тео, его глаза загорелись азартом. — Потому что вы единственный человек в радиусе десяти миль, который не смотрит на меня как на прислугу или как на экспонат в музее. Вы смотрите на меня как на… — он поискал слово, — как на достойного противника.

— Противника? — Колетт язвительно рассмеялась. — О, милый вы мой, вы мне даже не соперник. Вы… помеха. Назойливая муха, которая жужжит над ухом, когда я пытаюсь читать.

— Вы читаете одни и те же страницы по три раза, мисс Голдвин, — мягко заметил он. — И, кажется, не из-за сложности слога.

Она покраснела, пойманная на месте преступления. —Не выдумывайте.

— Я не выдумываю. Я наблюдаю. И я не верю, что вы равнодушны ко мне. Неужели вы ничего не испытываете ко мне? Хотя бы любопытство? Раздражение? Что угодно, кроме этого показного безразличия?

Он сделал шаг вперёд, и его голос стал тише, но твёрже. Он требовал ответа.

Колетт откинулась на спинку скамейки и посмотрела на него с преувеличенной скукой. —Я испытываю лишь терпение, мистер Пратт. И оно на исходе.

— Отлично! — воскликнул он, и в его глазах вспыхнул огонь. — Хоть что-то! Терпение — это чувство. Уже прогресс.

— Это не чувство, это добродетель! — парировала она, раздражаясь всё сильнее.

— Всё, что заставляет ваше сердце биться чаще, — будь то гнев или что-то ещё, — уже чувство, — настаивал он.

— Моё сердце бьётся чаще, когда я бегу! Или когда я видела, как вы врете мне прямо в глаза!

— А сейчас? — он присел перед ней на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Сейчас оно почему бьётся? Потому что вы сидите на скамейке?

Колетт вскочила, сжимая остатки хлеба в кулаке. —Оно бьётся от возмущения вашей наглостью! Вы вторгаетесь в мой покой, вы лжёте, вы задаете глупые вопросы!

— Глупые? — он тоже поднялся. — Вопрос о том, что вы чувствуете — глупый? По-вашему, лучше молчать и делать вид, что ничего не происходит? Как ваши вымышленные джентльмены, которые томятся в молчаливой страсти по сотне страниц?

— Не смейте говорить о них! — её голос сорвался. — Вы их не стоите! Они благородны, а вы… вы просто…

Она запнулась, не в силах подобрать слово, которое бы его достаточно унизило.

— Реален? — предложил он. — Я реальный человек, Колетт, с недостатками и глупыми поступками, вроде вранья про овец, чтобы быть рядом с вами.. И, кажется, это пугает тебя куда больше, чем любой вымышленный злодей.

Они стояли друг напротив друга, оба вспыхившие, дышащие часто. Воздух между ними трещал от непроизнесённых слов и непонятного, яростного притяжения.

Колетт стояла, сжимая кулаки, её грудь вздымалась от ярости. Каждое слово Теодора било точно в цель, разбивая её привычную защиту вдребезги. Она не могла найти ответа, который был бы достаточно остер и ядовит, чтобы ранить его так же глубоко.

И тут её взгляд упал на горничную Анну, которая с небольшой стопкой писем в руках направлялась к дому. Спасение! Признав своё поражение в этой словесной дуэли, Колетт решила, что лучший способ сохранить лицо — это ретироваться под благовидным предлогом.

— У моей матери важная почта, — бросила она через плечо Теодору с ледяным презрением и быстрыми шагами пошла к Анне.

Но не успела она сделать и двух шагов, как её нога во что-то упёрлась. Это была его нога, ловко и нагло подставленная ей под ноги. Колетт с неприличным всхлипом полетела вперёд, едва удержавшись на ногах и отчаянно взмахнув руками.

Сзади раздался его счастливый, беззастенчивый смех. Он видел, как она злится, и это, казалось, доставляло ему невероятное удовольствие.

Унижение и ярость ослепили её. Она не помнила себя. Наклонившись, она схватила с дорожки небольшой, но увесистый камень и, резко развернувшись, занесла руку, чтобы швырнуть его в этого невыносимого нахала.

Но Теодор не отпрыгнул. Он не испугался. Он лишь приложил руку к груди, к области сердца, и сделал преувеличенно трагическую гримасу, полную фальшивой скорби.

— Осторожнее, мисс Голдвин, — сказал он, и в его голосе снова звенел смех. — Не разбивайте моё сердце. Оно и так трещит по швам.

Это было уже слишком. С глухим ворчанием, полным бессильной ярости, она швырнула камень на землю, развернулась и почти побежала к перепуганной Анне.

— Дай сюда! — вырвала она письма из рук горничной, даже не взглянув на неё. — Я сама отнесу!

Она швырнула слова через плечо и зашагала к дому, чувствуя, как жар стыда и гнева пылает у неё на щеках. Она была так взвинчена, что почти не видела дороги перед собой.

И потому почти влетела в Шарлотту, которая, томно прислонившись к косяку окна в гостиной, наблюдала за всей сценой в саду с довольным, хищным выражением на лице.

— Осторожнее, сестрица, — сладко произнесла Шарлотта, поправляя складки своего безупречного платья. — Ты вся взъерошенная. И, кажется, очень… оживлённая. — Она сделала паузу, наслаждаясь моментом. — Надо же, я и не знала, что ты стала так близка с мистером Праттом. Вы уже вместе… пасёте овец? Или это какая-то новая, деревенская забава?

Этот вопрос, этот ядовитый, намёкающий тон стали последней каплей. Вся ярость, всё унижение, вся растерянность Колетт выплеснулись наружу.

— Заткнись, Шарлотта! — прошипела она, забыв обо всех приличиях. — Ты ничего не понимаешь! Твои мозги заняты лишь сплетнями и бантами!

— О, мои мозги как раз прекрасно работают, в отличие от некоторых, — парировала Шарлотта, блестя глазами. — Они позволяют мне видеть, когда моя сестра ведёт себя как последняя деревенская потаскуха, валяясь по земле и кидаясь камнями в сына служанки!

— Он не сын служанки! Он… — Колетт запнулась, сама не зная, что хочет сказать.

— Он что? — Шарлотта подняла бровь с издевкой. — Твой воздыхатель? Твой тайный любовник? Боже, как это вульгарно. И папаша будет в восторге.

— Лучше вульгарно, чем мёртво внутри, как ты! — выкрикнула Колетт, трясясь от гнева. — Ты выходишь замуж за своего генерала только потому, что у него есть чин и состояние, а сама не способна вызвать ни в ком ни капли настоящей страсти!

— Страсть? — фыркнула Шарлотта. — Это удел горничных и солдат. Я предпочитаю стабильность и положение в обществе. А твоя «страсть» приведёт тебя только к скандалу и позору. И я с огромным удовольствием буду это наблюдать.

Сёстры стояли друг напротив друга, как два разъярённых кота, их тихую ненависть, копившуюся годами, наконец вырвало наружу этим скандалом на пороге гостиной.