Глава 9. Кырыыс - Проклятие

Туйаара пела уже пятый час. Голос её, охрипший за дни непрерывного пения, звучал теперь иначе. Не чище, не звонче, а глубже, словно в нём поселилось что-то древнее, что-то, что не нуждалось в красоте, потому что было самой правдой. Она пела о возвращении богатыря из Нижнего мира. О том, как он поднимается по стволу Аал Луук Мас, Мирового Древа, цепляясь окровавленными пальцами за кору, как свет Верхнего мира постепенно просачивается сквозь толщу земли, как он видит первые звёзды и понимает: он выжил. Но какой ценой?

Отец сидел у костра, держа наготове чашу с отваром из берёзовой чаги. Горьким, тёмным, пахнущим землёй и дымом. Старый Дьулуур дремал, прислонившись спиной к стволу кедра, но губы его беззвучно шевелились. Он следил за песней даже во сне, как следят за дыханием больного, боясь пропустить тот миг, когда оно изменится. В землянке, на медвежьей шкуре, лежал Николай Сергеевич. Он был жив. Дыхание его, слабое и прерывистое, доносилось сквозь приоткрытую дверь, как шорох сухой травы на ветру. Туйаара слышала его даже сквозь песню. Она всегда слышала его дыхание, особенно с тех пор как он слёг. Она не могла не слышать. Это дыхание было для неё камертоном, по которому она сверяла ритм песни. Пока он дышит – песня жива. Пока песня жива – жив он.

Мичил стоял в темноте, на границе света от костра и смотрел на неё.

Она пела. Голос её, хриплый, надтреснутый после семи ночей почти непрерывного пения, звучал удивительно чисто. Он поднимался над поляной, над землянкой, над каменными великанами и ветер подхватывал его, уносил в тайгу и где-то там, далеко, звери останавливались и слушали.

Она была прекрасна. Даже сейчас, такая измученная, бледная, с запавшими глазами и потрескавшимися губами. Даже с этой дурацкой царапиной на руке. Даже с этим городским чужеродцем, который лежал в землянке и которого она любила, он знал это, он видел это по тому, как она смотрела на него, как поправляла одеяло, как говорила с ним по ночам, думая, что никто не слышит.

Она любила его. Городского. Чужака. Того, кто пришёл сюда с блокнотом и хотел унести их песню с собой.

И всё же, она была прекрасна. И он любил её. Не так, как тот. Не с надеждой. Не с нежностью. А с болью. С отчаянием. С яростью, которая была обращена не на неё, а на весь мир, который отнимал её у него.

«Я мог бы быть тебе братом — думал он, сжимая рукоять ножа — Мог бы быть другом. Мог бы быть никем, просто тем, кто идёт рядом и не просит ничего взамен. Но я выбрал другое. Или это другое выбрало меня. Теперь уже не важно. Важно только одно, если я не остановлю её сейчас, я потеряю её навсегда. Если я остановлю её, она возненавидит меня. В любом случае я теряю. Так пусть хоть мир останется прежним. Пусть хоть тайга останется тайгой. Пусть хоть что-то останется».

Он посмотрел на нож. Лезвие блеснуло в свете костра. Тонкое, острое, безжалостное. Нож его деда. Теперь этот нож должен был помочь ему удержать мир от распада.

«Прости меня, Туйа. Я не хотел этого. Никогда не хотел. Но я должен. Должен остановить тебя. Даже ценой твоей жизни. Даже ценой моей».

Он стиснул рукоять. Вышел из темноты.

Перед тем как Мичил вышел из темноты, Туйаара бросила в костёр последнюю щепотку табака. «Помоги мне» — прошептала она. И огонь ответил, вспыхнул ярче, словно услышал.

И начался конец.

Из темноты, из-за границы света, отбрасываемого костром, вышел Мичил.

Сперва она почувствовала его. Не увидела, не услышала, а именно почувствовала, как чувствует зверь приближение охотника. Что-то сдвинулось в воздухе. Что-то нарушилось в порядке вещей. Сата у сердца стали горячее, не теплее, а именно горячее, как будто предупреждали: будь готова.

Она узнала его не сразу. Он изменился сильнее, чем можно было ожидать за те дни, что прошли с его бегства. Плечо, разорванное волчьими клыками, было кое-как перевязано грязной тряпкой, сквозь которую проступала тёмная, засохшая кровь. Рука висела плетью, пальцы на ней посинели и распухли. Он не мог ею пользоваться, но и не пытался. Лицо осунулось, заросло жёсткой чёрной щетиной, скулы заострились, как у мертвеца. Глаза ввалились и горели тем особенным, лихорадочным блеском, какой бывает у людей, перешедших черту. Не черту между жизнью и смертью, а черту между человеком и тем, кто уже не совсем человек.

Но главное было не в этом. Главное было в том, как он двигался. Не как раненый, не как ослабленный. Как зверь, загнанный в угол и оттого вдвойне опасный. В его походке не было прежней охотничьей плавности, она стала дёрганой, рваной, как у волка, который долго бежал по насту и уже не чувствует лап.

В правой, здоровой руке он держал нож. Не тот, что обронил на поляне, а другой, длиннее и тяжелее, с костяной рукоятью, пожелтевшей от времени и человеческого жира. Туйаара узнала его. Это был нож его деда-ойууна, ритуальный нож, которым старый шаман когда-то резал жертвенных оленей, чертил знаки на бубне и открывал дорогу духам. Говорили, что такие ножи передаются от отца к сыну и вместе с ножом передаётся не только сила, но и проклятие. Дед Мичила умер не своей смертью. И нож этот помнил ту смерть.

— Тохтоо - перестань петь, — сказал он.

Голос его был хриплым, как будто он долго кричал или долго молчал в темноте. Туйаара не остановилась. Она продолжала петь, глядя ему прямо в глаза. В те самые глаза, которые когда-то смотрели на неё с теплотой, а теперь смотрели с чем-то, чему она не могла найти названия. Не ненависть. Не безумие. Скорее отчаянная, всепоглощающая решимость человека, который уже всё потерял и теперь свободен. Свободен от совести. Свободен от страха. Свободен от всего, что делает человека человеком.

Отец поднялся. Медленно, без резких движений. Так, как поднимается старый охотник, знающий, что резкость может стоить жизни. Он встал между дочерью и человеком с ножом.

— Бар - уходи — сказал он спокойно. Голос его был тих, но в нём звенела сталь, которую не спрячешь за словами. — Ты уже сделал достаточно. На тебе проклятие. Уходи, пока оно не сбылось.— Проклятие? — Мичил усмехнулся, и усмешка эта была страшнее любого крика. — Ты думаешь, меня волнует проклятие, старик? Мой дед был ойууном. Он знал все проклятия, какие только есть в трёх мирах. И все они сбылись на нём. А я уже проклят. Мне нечего терять.— Ты не понимаешь, что делаешь.— Я понимаю больше, чем ты думаешь. — Он шагнул в круг света, и теперь все увидели его лицо вблизи. Перекошенное, с безумным огнём в глазах, с дёргающимся веком, с белой пеной в уголках губ. — Ты думаешь, я хотел этого? Думаешь, я хотел убивать? Я не хотел. Я делал то, что должен. Мой дед говорил: «Придёт время и последний олонхосут запоёт. И тогда три мира сойдутся снова. И это будет конец». Не конец света, конец нашего мира. Мира, в котором мы жили тысячу лет. Мира, в котором есть мы – саха! Ты хочешь нового мира, Туйаара? А ты спросила у нас, хотим ли мы его?— Ты не «мы», — сказала она, останавливая песню. Тишина упала на поляну, как топор — Ты – один. Один человек, который решил за всех. И ты врёшь. Ты делаешь это не ради народа. Ты делаешь это ради себя.— Ради себя? — он расхохотался и смех его был сухим, лающим, как кашель больной собаки. — Что у меня есть, кроме этого мира? Что у меня было? Дед умер опозоренным. Отец ушёл в красные и погиб в Гражданскую. Мать умерла от тифа. У меня никого нет. Ни одной живой души, которая ждала бы меня. А этот мир... он мой. Единственное, что у меня есть. И я не отдам его тебе.— Этот мир не твой. Он не принадлежит никому. Он просто есть. И он изменится. С тобой или без тебя.— Тогда пусть меняют другие. Не ты.— Почему не я?— Потому что ты – женщина! — выкрикнул он и в этом крике было всё: вековая традиция, мужской страх перед женской силой, древнее табу, которое он впитал с молоком матери. — Женщина не может быть олонхосутом! Это закон! Закон предков! Ты нарушишь его и мир рухнет!— Предки здесь — сказал старый Дьулуур, открывая глаза. Голос его был тих, но все повернулись к нему, потому что в этом голосе было что-то, чего не было ни у кого из них. Покой. Знание. Власть не власти, а истины. — Предки здесь и они слушают. И никто из них не возражает. Ты говоришь о законе, Мичил, но закон – это не то, что написано. Закон – это то, что живо. А живо только то, что поётся. Олоҥхо тыыннаах - Олонхо живо. А ты, ты уже мёртв. Просто ещё не знаешь об этом. Сүгэ түһүөр дылы дүлүҥ сынньанар (Пока не опустится топор, бревно отдыхает).

Мичил посмотрел на старика и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сомнение, на тень сомнения, на отблеск. Но только на мгновение. Он встряхнул головой, отгоняя непрошеную мысль, как отгоняют мошкару и снова повернулся к Туйааре.

— Ты не понимаешь самого главного, — сказал он и голос его стал тише, почти интимным, почти ласковым. — Я убил его.

Туйаара замерла. Руки её, державшие сата, побелели от напряжения. Она знала, о ком он говорит. Знала и всё равно спросила, потому что должна была услышать это от него.

—  Кого?— Твоего этнографа. Николая Сергеевича. Ты думала, это болезнь? Думала, тайга забрала его? Нет. Это был я.

Тишина, наступившая после этих слов, была страшнее любого звука. Даже ветер стих. Даже огонь в костре перестал трещать. Весь мир затаил дыхание.

— Ты лжёшь. — Голос её был спокоен, но это было спокойствие льда перед тем, как он треснет.— Нет. — Он говорил буднично, почти скучающе, как говорят о заготовке дров или починке сети. —Я добавлял сок морошки в его воду. Не сразу. Понемногу. Каждый день, когда мы шли через тайгу. Когда ты не видела. Когда вы сидели у костра и разговаривали о звёздах. Я был рядом. Я ждал. И каждый день добавлял в его флягу несколько капель. Сок морошки сам по себе безвреден. Но если пить его день за днём, он оседает в лёгких. А потом холодная ночь, глубокий вдох и лёгкие воспаляются. Старый способ. Мой дед научил меня. Он говорил: «Если хочешь, чтобы человек умер и никто не заподозрил, дай ему морошку. Это не яд. Это просто... помощь». Я помог ему уйти. Медленно. Без боли. Почти без боли.— Почему?— Потому что он был свидетелем. Он всё видел, всё записывал. Если бы он вернулся в Ленинград, он бы рассказал. И тогда сюда пришли бы другие. Многие. С фотоаппаратами, с блокнотами, с вопросами, на которые у нас нет ответов. И Олонхо перестало бы быть живым. Оно стало бы экспонатом. Музейным чучелом. А это ещё хуже, чем смерть. Я не хотел, чтобы он страдал. Правда. Он был неплохим человеком. Просто он оказался не в том месте и не в то время. Как и ты.

Туйаара стояла неподвижно. Лицо её было белым, как снег на вершине Чочур-Мурана. Но глаза... Глаза горели. Не слезами. Не гневом. Тем, что страшнее гнева.

— Ты убил человека, — сказала она. — Не духа. Не зверя. Человека. Того, кто делил с нами хлеб. Того, кто шёл с нами через тайгу. Того, кто слушал песню. Того, кто... — она запнулась, но договорила, — кого я любила, Мичил.

Эти слова вырвались у неё впервые. Она никогда не говорила их вслух. Ни ему, ни кому-либо ещё. Она вообще не была уверена, что знает, что такое любовь. Но сейчас, стоя перед человеком, который убил его, она поняла: да. Любила. Не так, как в книгах. Не так, как поют в песнях. А так, как любит земля воду. Как любит огонь дерево. Как любит тайга того, кто пришёл с добрым сердцем.

— Да. И сделал бы это снова.

Что-то сдвинулось в ней после этих слов. Не умом. Телом. Она выпрямилась и в её фигуре появилось что-то новое. Не женское, не мужское, а то, что старше этих различий. Так выпрямляется воин перед боем. Так выпрямляется мать, заслоняющая ребёнка. Так выпрямляется человек, который принял решение и больше не будет отступать.

— Ты убил человека, — повторила она. — Ты проклят. Не духами. Не предками. Самим собой. И я не прощу тебя.— А мне и не нужно твоё прощение. — Он поднял нож — Мне нужно, чтобы ты замолчала, Туйаара.

И бросился на неё.

Первый удар она отбила.

Это было чистое везение, или, может быть, не везение, а то знание, которое живёт в теле и просыпается в миг смертельной опасности. Когда лезвие пошло вниз, целясь в основание шеи, она ушла в сторону не думая, не рассчитывая, просто повинуясь инстинкту, который был старше мысли. Нож рассёк воздух в пальце от её лица и она почувствовала ветерок от лезвия. Холодный, острый, как зимний сквозняк. Отец бросился вперёд, но Мичил, не оборачиваясь, ударил его ногой в грудь сильно, точно, с той безжалостной экономностью, с какой бьют только те, кто вырос в тайге и знает, что старый зверь тоже опасен, но не так, как молодой. Отец упал на спину, ударился головой о корень и затих.

Туйаара не закричала. Крик – это трата силы. Вместо этого она схватила из костра горящую ветку. Первую, что попалась под руку и выставила перед собой, как меч. Угли посыпались на землю, оставляя в темноте огненные следы.

— Уот иччитэ - дух огня, — прошептала она, сама не зная, молится или просто вспоминает. — Помоги мне.

Мичил усмехнулся.

— Твой дух тебе не поможет. Ты забыла, чему учил мой дед? Огонь не воюет. Огонь только жжёт.

Он шагнул вперёд и она ударила. Не веткой, а кулаком, в котором был зажат один из камней сата. Удар пришёлся ему в скулу и он отшатнулся, но не упал. Из рассечённой кожи потекла кровь. Чёрная в свете костра, как сок морошки, которым он поил Николая Сергеевича.

— Нравится? — выдохнула она. — Это тебе за него. За человека, который не сделал тебе ничего злостного.

Он вытер кровь тыльной стороной ладони и посмотрел на неё уже без усмешки. Теперь в его глазах было что-то другое. Уважение? Нет. Скорее, признание. Признание того, что перед ним не жертва. Перед ним противник.

— Ты сильная, — сказал он. — Всегда была сильной. Я помню, как ты в детстве подняла бревно, которое я не мог сдвинуть. Но сила – это не всё. Есть ещё воля. Есть кут – душа. И есть өй – ум. У тебя есть первые два. А у меня все три.

Он снова бросился вперёд и на этот раз она не успела увернуться. Нож вошёл в её левое плечо. Не глубоко, но достаточно, чтобы рука онемела и повисла плетью. Боль была острой, как удар молнии и на мгновение мир перед её глазами побелел.

— Первая кровь, — сказал Мичил, отступая на шаг. Он не добивал. Он играл. Как волк играет с раненой добычей, зная, что ей уже не убежать. — Чувствуешь? Это буор кут - земная душа покидает тебя. Сейчас ты слабеешь. Сейчас ты понимаешь, что такое смерть.— Ты думаешь, я не знаю, что такое смерть? — Она прижала раненую руку к груди, чувствуя, как кровь пропитывает рубаху и стекает вниз, тёплая, почти горячая. — Ты думаешь, я не видела смерти? Мой дед умер у меня на руках. Моя мать угасала у меня на глазах, когда мне было пять. Мой отец пропал на год и я каждый день думала, что он мёртв. Я держала за руку человека, которого ты погубил и смотрела, как медленно он уходит. Я знаю смерть, Мичил. Я знаю её лучше, чем ты. Потому что ты её боишься. А я – нет.— Не боишься? — Он шагнул ближе— Это плохо. Человек, который боится смерти, живёт долго. А тот, кто не боится, умирает быстро.

Он ударил снова. На этот раз не ножом, а ногой, целясь в колено. Она попыталась отскочить, но раненая рука мешала балансу и удар пришёлся в бедро. Нога подкосилась. Туйаара упала на одно колено. Боль была тупой, глубокой, как будто кость треснула изнутри.

— Ты видишь? — Он стоял над ней и в свете костра его тень накрывала её целиком. — Ты слабеешь. Ты проигрываешь. Это не потому что ты женщина. Это потому что ты идёшь против порядка вещей. Есть закон, установленный свыше. И ты его нарушаешь.— Какой закон? — Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. Не снизу вверх, как смотрит побеждённый на победителя, а прямо, как смотрит равный на равного. — Закон, по которому женщина не может петь? По которому чужак должен умереть? По которому ты, внук ойууна, можешь убивать безнаказанно? Это не закон. Это твой страх. Ты боишься перемен. Боишься нового мира. Боишься, что в нём не будет места для тебя.— Ты умна! — сказал он. — Всегда была умна. Но ум – это не мудрость. Мудрость – это знать своё место. Твоё место – не здесь. Твоё место – дома, у очага, с детьми. А ты пошла в тайгу. Ты взяла в руки сата. Ты открыла рот и запела песню, которую пели только мужчины. Ты нарушила ытык - священный запрет. И за это должна умереть.— Тогда убей меня. — Она выпрямилась насколько могла, всё ещё стоя на коленях. Кровь из плеча капала на землю, смешиваясь с золой и хвоей — Өлөр миигин - убей. Но помни: когда я умру, песня не умрёт. Она уже здесь. Она уже в мире. И никакой нож не заставит её замолчать.

Он занёс нож для последнего удара и вдруг замер. Свет костра упал на её лицо и он увидел шрам. Тонкую белую полоску на левой скуле. Ту самую, которую помнил с детства. Девять лет. Он тогда держал её за руку, пока отец зашивал рану. Она не плакала, только сжимала его пальцы и смотрела в потолок. Он думал тогда, что она самая смелая из всех, кого он знает. Самая сильная.

Теперь он стоял над ней с ножом. И шрам белел в темноте, как напоминание. Как укор. Как вопрос.

— Туйаара, — прошептал он.

В этот миг она увидела его глаза. Не безумные, не горящие, а вдруг ставшие спокойными, почти печальными. Так смотрит человек, который делает то, что должен, а не то, что хочет.

— Бырастыы - Прости, — сказал он. — Я не хотел этого. Никогда не хотел.

И тогда она поняла: он колеблется. На одно мгновение, на долю секунды, в нём проснулся тот Мичил, которого она знала в детстве. Мальчик, который помогал ей собирать хворост. Подросток, который учил её читать следы на снегу. Мужчина, который шёл с ней через тайгу и спасал от падения на скользком склоне.

Она использовала это мгновение. Собрала все силы, какие остались и ударила его головой в лицо. Не красиво, не умело, а так, как бьют зверя, когда уже нечего терять. Её лоб врезался в его переносицу, и она услышала хруст, то ли его костей, то ли своих. Перед глазами вспыхнули искры.

Он отшатнулся, зажимая лицо рукой. Кровь хлынула из носа, заливая рот и подбородок.

— Ыт! - Собака! — выкрикнул он и это была уже не философия, не ритуал, не спор о судьбах мира. Это была чистая, животная ярость.

Он ударил её в лицо. Не ножом, а кулаком, в котором всё ещё был зажат нож, так что рукоять врезалась в её скулу. Она почувствовала, как трескается кость под глазом. Мир на мгновение стал красным. Она упала на спину, глотая кровь, свою кровь, солёную и горячую, пытаясь понять, видит ли она ещё левым глазом. Нет. Не видит. Только боль. Огромная, пульсирующая, заполняющая всю левую половину лица. Боль, которая была больше, чем она сама.

— Теперь ты умрёшь, — прохрипел он, нависая над ней. Лицо его, залитое кровью из сломанного носа, было страшным. Не человеческим, а каким-то потусторонним, как у абаасы из песен, которые она пела этими ночами.

Она лежала на земле и смотрела в небо. Оно было светлым. Белая ночь стояла над тайгой и где-то там, за верхушками лиственниц, уже поднимался рассвет. Она подумала о Николае. О том, что он лежит сейчас в землянке и, может быть, слышит всё это. Или, может быть, уже нет. Может быть, он уже ушёл туда, где нет боли, нет страха, нет Мичила.

Она не боялась. Это было странное чувство. Не страх, не отчаяние, не смирение. Покой. Глубокий, как вода в омуте. Она сделала всё, что могла. Она прошла свой путь до конца. Она пела песню, которую не пел никто до неё. Она вернула отца. Она полюбила. Она сражалась и проиграла. Но проиграла не трусливо, не на коленях, а стоя, с высоко поднятой головой.

— Мин бэлэммин - Я готова, — сказала она по-якутски. Голос её был тих, но чист, как звон льда. — Убей. Но помни: мин кутум көтүө - моя душа улетит. И она будет петь. Всегда. В каждом своём сне ты будешь слышать мою песнь.

Он встретился с ней глазами и что-то дрогнуло в его лице. Не жалость, а скорее изумление. Так смотрит человек, который вдруг понял, что перед ним не просто противник. Перед ним – равный. А может быть – больший.

— Туйаара... — прошептал он. В этом шёпоте было что-то, чего она не ожидала. Нежность? Память? Сожаление?

Но было поздно. Нож уже шёл вниз.

И тогда из темноты, из-за границы света, отбрасываемого костром, донёсся вой.

Низкий, протяжный, идущий не из глотки, а откуда-то из самой глубины земли. Вой, от которого волосы вставали дыбом, а кровь стыла в жилах. Вой, который был древнее человека.

Мичил замер. Нож повис в воздухе. Он повернул голову. Медленно, как будто преодолевая сопротивление самого времени.

Из леса, из темноты, выходили волки.

Их было пятеро, как и в прошлый раз. Серые тени, скользящие между стволами. Но теперь они не мелькали, как вода, они шли, как воины. Медленно. Неотвратимо. Их глаза горели в темноте жёлтым огнём и в этом огне не было ни сомнения, ни жалости. Только приговор.

И впереди, как и тогда, шла она – волчица с белой отметиной на груди, похожей на полумесяц. Туйахтаах - Меченая. Та самая, чьего детёныша Туйаара спасла на поляне, когда Мичил хотел его убить. Рядом с ней, припадая на заднюю лапу, ту самую, что когда-то была сломана и перевязана человеческой рукой, шёл молодой волк. Он вырос. Он стал сильнее. И он помнил.

Волчица остановилась на краю поляны. Её жёлтые глаза встретились с глазами Мичила. И в этом взгляде было всё: память о том дне, когда он стоял над её детёнышем с ножом, память о крови, память о страхе, который она тогда почувствовала не за себя, за него, за своего щенка. Она помнила. Она всегда помнила.

Мичил смотрел на неё и лицо его менялось. Страх, неверие, осознание. Он вспомнил ту поляну. Вспомнил волчонка. Вспомнил, как поднял нож и как стая пришла тогда на зов Туйаары. Тогда он убежал. Теперь бежать было некуда.

— Они пришли, — прошептал он. — Ты позвала их. Опять.— Я не звала. — ответила она, голос её был едва слышен — Они сами. Тайга смотрит. Она всё помнит.

Волчица зарычала низко, утробно и в этом рычании были все голоса леса: шум ветра в кронах, треск льда на реке, гул земли перед землетрясением. Она сделала шаг вперёд. Ещё один. И ещё.

Мичил попятился. Нож выпал из его руки и звякнул о камни. Он поднял руки, такие пустые, безоружные и в этом жесте было что-то жалкое, что-то детское, что-то от того мальчика, которым он был когда-то, до того как страх и одиночество сделали его убийцей.

— Тохтоо - Остановись, — сказал он волчице. — Я уважал вас! Всегда!

Волчица не остановилась. Она прыгнула. Не так, как в прошлый раз, когда она только наказывала. Теперь она убивала. Её челюсти сомкнулись на горле Мичила и он даже не успел закричать. Только захрипел, булькая кровью и упал на колени, а потом на бок и волки окружили его. Их тени слились в одну огромную тень, которая была древнее страха, древнее боли, древнее самой смерти.

Туйаара лежала на земле и смотрела. Её правый глаз ещё видел, но вот левый был уже мёртв, разбит рукоятью ножа и боль пульсировала в нём, как второе сердце. Она смотрела, как волки делают то, что должны и чувствовала, как кровь течёт из её ран, смешиваясь с землёй и золой. Где-то в землянке, на медвежьей шкуре, лежал Николай. Она слышала его дыхание. Слабое, прерывистое, но ещё живое. Он был жив. Он всё ещё был жив.

Волчица подняла голову. Её морда была в крови. Она посмотрела на Туйаару долгим, спокойным взглядом. В этом взгляде было что-то, что невозможно описать словами. Не благодарность, волки не знают благодарности в человеческом смысле. Не жалость, волки не жалеют. Что-то другое. Признание. Долг. Память. То, что связывает тех, кто однажды сделал добро, и тех, кто однажды его принял.

Она подошла к Туйааре. Остановилась в шаге. Наклонила голову, чуть-чуть, едва заметно. В этом движении было всё: прощание, уважение и обещание. Потом развернулась и исчезла между деревьями. Стая двинулась за ней, серые тени, тающие в утреннем свете. Последним ушёл молодой волк. Он задержался на мгновение, посмотрел на Туйаару и скрылся в подлеске.

Поляна опустела. Только тело Мичила лежало на земле, скорчившись в неестественной позе и кровь его впитывалась в мох, а мох становился тёмным, почти чёрным. Отец зашевелился у корней кедра, застонал, попытался подняться. Старый Дьулуур открыл глаза и посмотрел на небо, где уже разгорался рассвет. Туйаара с трудом увидела свою тень. Длинную, изломанную, падающую на окровавленный мох. Она была изуродована. Но она была. Она всё ещё была.

— Мин күлүгүм - Моя тень. — прошептала она. И в этом шёпоте было всё. Боль, благодарность, надежда.

А в землянке, на медвежьей шкуре, Николай сделал вдох. Ещё один. И ещё.

Туйаара лежала на земле и слушала его дыхание. И пока она слушала, боль отступала. Не проходила, нет, а именно отступала, словно давая ей время. Время допеть. Время завершить начатое. Время попрощаться.

Она закрыла свой единственный глаз. И в темноте, которая наступила, она увидела свет. Теперь она знала. Теперь она чувствовала этот свет внутри себя. Тёплый, живой, настоящий. И она знала: он тоже его чувствует. Там, в землянке. Там, на грани. Там, где жизнь встречается со смертью и не боится её.