Глава 8. Кут - Душа

Старый Дьулуур проснулся на закате.

Он вышел из землянки медленно, опираясь на посох и остановился у входа, подняв лицо к небу. Солнце садилось за Кисиляхские столбы и каменные великаны отбрасывали длинные тени, похожие на чёрные реки, текущие по долине. Старик был древен. Древнее, чем можно вообразить. Его кожа напоминала кору лиственницы, прожившей триста зим: глубокие трещины, наросты, следы времени, которое не щадит, но и не стирает до конца. Глаза его были затянуты белёсой плёнкой, но он не был слеп – он смотрел сквозь, а не на.

— Ты пришла. — сказал он и голос его был похож на шорох сухой травы под ветром — Я слышал тебя во сне. Ты шла долго.— Я шла год. — ответила Туйаара — Может быть, больше.— Год – это не долго. Я ждал тебя сорок лет.

Он повернулся и вошёл обратно в землянку. Туйаара, отец и Николай Сергеевич последовали за ним. Внутри было тепло от очага и старик сел на медвежью шкуру, скрестив ноги, как сидят только старые якуты, с тем особым достоинством, которое не зависит от возраста, а даётся только прожитыми годами.

— Садись напротив. — сказал он Туйааре — Ты, учёный, — он повернул голову к Николаю Сергеевичу и хотя глаза его ничего не видели, взгляд упёрся точно в лицо этнографа — сядь у стены. Ты будешь свидетелем. Не записывай. Просто слушай. Если твоё сердце достаточно открыто, ты запомнишь больше, чем мог бы записать. Если нет – никакая бумага не поможет.

Николай Сергеевич кивнул и спрятал блокнот в карман. Он чувствовал, как сердце бьётся быстрее обычного. Не от страха, а от близости к чему-то огромному, чего он не мог назвать, но что ощущал каждой клеткой тела.

— Ты знаешь, что такое Олонхо? — спросил старик.— Песня. — ответила Туйаара — Сказание о трёх мирах.— Это слова. Слова – это шелуха. Олонхо – это не песня. Олонхо – это дверь. Когда я пою, я открываю дверь между мирами. И через эту дверь приходит сила. Она может исцелять. Может разрушать. Может создавать новое. Всё зависит от того, кто поёт и зачем.— Я хочу вернуть то, что было утеряно. — сказала Туйаара — Язык. Память. Связь.— Ты не можешь вернуть то, что утеряно. Ты можешь только создать то, что будет вместо этого. Новый мир. Новую песню. Новых людей, которые будут помнить. Это не восстановление. Это рождение. А рождение – это всегда боль.— Я готова.

Старик покачал головой.

— Слова «я готова» ничего не значат. Никто не готов к рождению. Ни роженица, ни ребёнок. Но это случается. И ты справляешься не потому что ты готова, а потому что другого выхода нет.

Он замолчал и долго смотрел на костер. Старый Дьулуур бросил в огонь кусочек жира и пламя вспыхнуло ярче. «Уот иччитэ тойон - Господин дух огня. — сказал он — прими подношение». Потом заговорил снова, уже другим голосом, низким, напевным, идущим откуда-то из глубины живота.

— Я расскажу тебе, как это будет. Ты будешь петь девять ночей. Каждая ночь это один шаг между мирами. В первую ночь ты будешь петь о Верхнем мире, где живут айыы – светлые духи, что создали землю и небо. Во вторую ночь – о Срединном мире, о людях, о их радостях и страданиях. В третью – о Нижнем мире, где обитают абаасы, тёмные духи, что несут болезни и смерть. В четвёртую ночь ты начнёшь путешествие героя – богатыря, который спускается в Нижний мир, чтобы спасти похищенную душу. В пятую, шестую и седьмую – ты будешь петь о битвах, о потерях, о жертвах. В восьмую – о возвращении. В девятую – о том, как мир обновляется и всё начинается заново.— Я не знаю этих слов. — сказала Туйаара — Я никогда их не слышала.— Слова придут. Они всегда приходят. Ты – сосуд. Твоё дело – открыться и пропустить через себя то, что хочет быть сказанным. Остальное сделает песня.— А если я ошибусь?— Ошибка это тоже часть песни. В мире нет ничего, что не было бы частью песни.

Он протянул руку и коснулся её лба. Пальцы у него были сухие и тёплые, как камни сата.

— Закрой глаза. Дыши и слушай.

Она закрыла глаза. Огонь потрескивал в очаге. Где-то далеко ухал филин, возможно тот же, что пел все время их пути. Ветер трогал верхушки лиственниц и они отвечали низким, утробным гулом. И сквозь эти звуки, сквозь тишину, сквозь биение собственного сердца она вдруг услышала его – голос. Не голос старика. Другой. Тот, что шёл изнутри.

Он был тихим, едва различимым, как шёпот. Но он был там. И он ждал.

— Ты слышишь? — спросил Дьулуур.— Да.— Это он. Твой голос. Голос, который старше тебя. Старше меня. Старше всех. Он был в тебе всегда. Просто ты не слушала. Теперь слушай. Он поведёт тебя.

После того как Дьулуур закончил рассказ о трёх мирах, наступила тишина. Даже костёр, казалось, горел тише, словно боялся помешать. Все молчали. Старый Дьулуур закрыл глаза и, казалось, задремал. Отец смотрел на огонь, думая о своём. Туйаара сидела, обхватив колени руками. И вдруг Николай Сергеевич заговорил. Медленно, подбирая слова, но связно:

— Үс дойду... бары бииргэ. Кинилэр... туспа буолбатахтар. Кинилэр... биир тыын. - Три мира... все вместе. Они... не разделены. Они... одно дыхание.

Дьулуур открыл глаза. Посмотрел на него долго, пристально, словно видел его впервые. Моргнул размашисто, три раза, и произнес:

— Эн өйдөөтүҥ! - Ты понял!— сказал он. Это был не вопрос. Констатация.— Аҕыйах - Немного.— Аҕыйах элбэхтээҕэр ордук - Немного это больше, чем ничего. — Старик помолчал — Ты говоришь на нашем языке хуже, чем мой правнук, а ему три года. Но ты думаешь на нём. А это важнее.

Николай Сергеевич не нашёл, что ответить. Он просто кивнул.

Так началась первая ночь.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Она запела, когда солнце окончательно скрылось за горизонтом и тайга погрузилась в сумерки. Они сидели снаружи, у костра, разведённого перед землянкой. Отец – справа, старый Дьулуур – слева, Николай Сергеевич – напротив, с блокнотом, который он так и не открыл. Небо над ними было светлым, белые ночи стояли над тайгой и солнце, едва зайдя, уже готовилось взойти снова.

Туйаара встала. Выпрямилась. Прижала оба сата к груди. И запела.

Голос её, сперва неуверенный, дрожащий, постепенно набирал силу. Она пела о Верхнем мире, о том, как айыы создали землю и небо, как они отделили свет от тьмы, как вдохнули жизнь в первых людей. Слова приходили сами, не из памяти, не из ума, а из того глубокого места, где хранится то, что древнее ума. Она не знала этих слов, но узнавала их, как узнают лицо умершей матери во сне: ты не помнишь его, но оно – твоё, оно всегда было твоим, просто ты забыл.

Николай Сергеевич слушал. Он не записывал. Не мог. Рука не поднималась. Он просто сидел и смотрел на неё – высокую, прямую, с невероятной красоты косой до пояса и лицом, освещённым пламенем костра, горящими черными глазами.

За эти месяцы он изменился. Не просто похудел, не просто обветрился, не просто привык к холоду и к жёсткой постели. Изменилось что-то внутри. Раньше он мерил мир категориями: научное-ненаучное, рациональное-иррациональное, прогрессивное-отсталое. Это была удобная система, она раскладывала всё по полочкам и делала жизнь понятной. Теперь она рассыпалась. То, что он видел здесь, на Чочур-Муране, на Ысыахе, у каменных великанов, просто не укладывалось в эти категории. Оно существовало по другим законам и законы эти были не менее строгими, чем законы физики. Просто их нельзя было записать в виде формул.

Он думал о своей жизни до этого путешествия. Ленинград. Университет. Кафедра. Бесконечные статьи в научные журналы, которые читали человек двадцать, не больше. Он собирал фольклор бережно, тщательно, с любовью, но собирал его как мёртвых бабочек под стеклом. Красиво. Правильно. Мертво. Он никогда не танцевал осуохай. Никогда не кормил реку табаком. Никогда не прижимал ладонь к камню в ожидании ответа. Он изучал веру, но не имел её. Он описывал жизнь, но не проживал её.

И вот теперь, глядя на Туйаару, он понял, что прожил тридцать лет, так и не узнав, зачем. Не в смысле великой цели – великие цели были, диссертация, экспедиции, публикации. А в смысле того простого, телесного, подлинного чувства, которое возникает, когда ты стоишь в кругу и держишь за руки незнакомых людей, и вы дышите в такт, и ты – часть. Не наблюдатель. Не исследователь. Часть.

Он смотрел на неё и чувствовал, как что-то внутри разжимается. Что-то, что было сжато всю жизнь. Может быть, это была гордость. Гордость человека, который считал себя выше тех, кого изучал. Может быть, страх? Страх оказаться неправым, страх признать, что все его знания ничего не стоят перед лицом вот этой песни. А может быть, просто одиночество – то глухое, застарелое одиночество, которое он носил в себе с детства и которое гнало его всё дальше и дальше, в экспедиции, в исследования, в чужие культуры, лишь бы не оставаться наедине с собой.

Теперь это одиночество уходило. Не потому что он был с людьми, ведь он и раньше был с людьми. А потому что он перестал быть отдельно. Он стал частью чего-то большего. И это что-то держало его, как земля держит корни.

Он смотрел на Туйаару и понимал: он любит её.

Это чувство пришло не вдруг. Оно росло в нём всё это время – с того первого дня, когда он увидел её у забора, высокую, прямую, с чёрной косой, с глазами, которые смотрели не на него, а сквозь. Тогда он подумал: «Интересный типаж. Настоящая якутка. Надо будет записать её рассказы». Теперь ему было стыдно за эти мысли. Она не была типажом. Она не была объектом изучения. Она была человеком. Самым живым, самым настоящим из всех, кого он встречал.

Он любил её, но не той любовью, о которой пишут в книгах. Не страстью, не желанием обладать, не надеждой на взаимность. Он любил её, как любит путник огонь, который согрел его в холодную ночь. Как любит умирающий – утренний свет, который он видит в последний раз. Как любит человек – жизнь, которая проходит сквозь него и уходит дальше, не спрашивая разрешения.

Он знал, что никогда не скажет ей об этом. Не потому что боялся отказа. А потому что слова были бы лишними. Она была огонь. Она была песня. Она была ветер. А он был только человек, маленький и смертный, которому выпало счастье стоять рядом с огнём и греться.

Когда первая песнь закончилась и последние слова растворились в предрассветном воздухе, она опустилась на землю у костра. Не села, именно опустилась, как опускается лебедь после долгого перелёта. Медленно, тяжело, но с тем особым достоинством, которое не зависит от усталости. Лицо её было бледным и на лбу блестели капельки пота, но в глазах стоял свет. Тот особенный свет, который бывает у человека, прикоснувшегося к чему-то огромному и вернувшегося обратно.

Отец подал ей чашу с отваром. Она выпила, не чувствуя вкуса. Старый Дьулуур кивнул и сказал что-то, она не расслышала. Потом все разошлись и у костра остались только двое.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он.— Странно. Как будто я всё ещё там. В Верхнем мире. Среди айыы.— Это было... — он замолчал, подыскивая слово. Слова не было. Ни в русском, ни в якутском, ни в каком другом языке — У меня нет слов. Я не знаю, как описать то, что я слышал.— Слова не нужны. — Она повернулась к нему и он увидел, что по щеке её течёт слеза. Одна-единственная. Медленная, как весенняя капель. — Я видела его. Там, в песне. Отца. Не того, что здесь. А того, каким он был раньше. Молодого. Сильного. Он улыбался мне. Он ничего не говорил, просто улыбался. И я поняла. Он ждал меня. Даже когда я не знала, что иду к нему. Даже когда я думала, что он умер. Он ждал.

Она замолчала. Слеза скатилась по её щеке и упала на сложенные руки.

— А ещё я видела мать. — сказала она, голос её дрогнул — Ту, которую почти не помню. Ту, которая умерла, когда мне было пять. Она стояла среди зелёной травы – высокой, по пояс, как на заливных лугах у Амги и держала на руках ребёнка. Маленькую девочку с чёрными волосами. Я не сразу поняла, что эта девочка – я. Она смотрела на неё и пела. Ту самую колыбельную. «Утуй, утуй, күнүм - Спи, спи, моё солнце». Я не помнила слов раньше. Думала, забыла. А там, в песне, вспомнила. Все слова. До единого.

Она перевела дыхание. Голос её стал тише, но в нём появилась та особенная глубина, какая бывает, когда человек говорит о том, что больше него самого.

— Мама сияла, Николай Сергеевич. Я не знаю, как описать это. Она была не просто светлой – она была самим светом. Как будто солнце поселилось у неё внутри и пробивалось наружу сквозь кожу, сквозь глаза, сквозь улыбку. Она пела и голос её был как ручей весной – чистый, прозрачный, звенящий. И все, кто был вокруг, останавливались и слушали. Потому что нельзя было не слушать. Потому что в этом голосе было всё. Любовь, боль, надежда, память. Всё, что делает нас людьми.

— А кто был вокруг? — спросил он, уже зная, что ответ будет больше, чем он может вместить.— Предки. — ответила она просто — Все, кто жил до меня. Все, кто носил мою кровь. Они стояли на склонах Чочур-Мурана. Сотни людей, тысячи и все смотрели на меня. Я видела их лица. Не все, многие были размыты, как в тумане, но некоторые я узнала. Бабушку. Деда. Прадеда, о котором мне рассказывали. Женщину с серебряными, длинными серьгами – я не знаю, кто она, но я знаю, что она моя. Мужчину с луком и стрелами – он был высоким и благородным, как воин из Олонхо.

Она закрыла глаза, но продолжала говорить — словно всё ещё была там, среди них.

— Я видела охотников, что шли по снегу с песней на губах. Видела женщин, что качали детей у очага и напевали тойуки, те самые, что теперь живут во мне. Видела кузнецов, они стояли у горнов и молоты в их руках звенели, как хомусы. И сами хомусы – я слышала их. Десятки хомусов играли в унисон, звук этот был похож на дыхание земли. Низкий, глубокий, вечный.

— И мать? — спросил он тихо.— Она стояла впереди всех. И сияла ярче всех. Как будто весь свет, что был в том мире, собрался в ней одной. Она смотрела на меня и улыбалась. И в этой улыбке было всё, что она не успела сказать мне при жизни. «Ты выросла. Ты стала сильной и ты идёшь правильно. Я горжусь тобой, моя девочка. Моя маленькая Туйаара».

Она открыла глаза. Слёзы текли по её лицу. Не одна, не две, а много, целый поток, но она не вытирала их. Зачем? Он всё равно видел. Он всё равно знал.

— А ещё я видела северных оленей. — добавила она и в голосе её прозвучало что-то похожее на удивление — Большие стада, которые пасли наши предки. Они шли через тундру и их рога качались в такт, а копыта стучали по мёрзлой земле, как барабаны. И я поняла, что мы – это они. Что мы всегда были с ними. Что без них мы не были бы собой.

Николай Сергеевич слушал и чувствовал, как что-то внутри него разжимается. Та самая струна, что была натянута всю жизнь. Он не плакал. Он просто слушал. И в этом слушании было всё, чему он научился за эти месяцы.

— Ты видел их? — спросила она вдруг, поворачиваясь к нему — Там, в песне. Когда я пела. Ты видел?— Нет, — ответил он честно — Не видел. Но я чувствовал. Как будто кто-то стоял рядом. Много кого-то. И они смотрели на тебя.— Это были они. Предки. Они приходят, когда поют Олонхо. Дьулуур говорил: песня открывает дверь. Сегодня дверь открылась. И они вошли.

Он хотел что-то сказать. Что-то важное, что-то, что вертелось на языке уже много дней. Но слова застревали в горле. Да и что тут было говорить? Она только что видела свою мать – впервые за столько лет. Она только что слышала её голос. Она только что стояла среди предков и они признали её своей. Какие слова могли сравниться с этим?

Никакие.

Он не думал. Если бы он думал, он бы не сделал этого. Но он уже давно перестал думать, когда дело касалось её. Он протянул руку медленно, как протягивают руку к огню и коснулся её щеки. Стёр слезу большим пальцем. Прикосновение было лёгким, почти невесомым. Оно длилось мгновение и вечность.

Она не отдёрнулась.

— Простите. — сказал он, отдёргивая руку — Я не должен был.— Ничего. — Она посмотрела на него и в её взгляде было что-то новое. Не благодарность. Не смущение. Что-то третье, чему она сама не знала названия. Может быть, доверие. Может быть, нежность. Может быть, то, что бывает между людьми, которые прошли долгий путь и больше не чужие — Вы хороший человек, Николай Сергеевич. Жаль, что вы уедете.— Я ещё здесь.— Да. Пока здесь.

И это «пока» повисло между ними, как обещание, как вопрос, как недосказанная строчка песни. Она не знала, что он не уедет никогда. Он не знал, что она запомнит это прикосновение на всю оставшуюся жизнь. Но что-то уже изменилось. Что-то уже было сказано не словами, а тем, что между ними.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

На пятую ночь он слёг.

Он чувствовал приближение болезни уже несколько дней. Слабость в ногах, боль в груди при каждом вдохе, кашель, который становился всё глубже и упорнее. Сперва он гнал от себя эти мысли: некогда болеть, сейчас важно другое, песня важнее. Но тело не спрашивало. Тело просто делало своё дело – угасало, как угасает костёр, в который перестали подбрасывать дрова и табак.

На пятую ночь он не смог подняться. Ноги не держали. Грудь горела и каждый вдох давался с трудом, словно воздух стал гуще и тяжелее. Он лежал на медвежьей шкуре в углу землянки и слушал, как снаружи, у костра, Туйаара поёт пятую песню. О битве богатыря с абаасы, о том, как он теряет друзей, как истекает кровью, как падает и поднимается снова.

Он слушал и думал о том, что его собственная битва подходит к концу. Но в отличие от богатыря, он не падёт в бою. Он просто уснёт. Тихо, без фанфар, без свидетелей.

Ему вдруг стало страшно. Не смерти. Он давно примирился с мыслью, что умрёт не дома, не в постели, не в окружении родных, а где-то в тайге, как умирают охотники и шаманы. Ему стало страшно от мысли, что он исчезнет и никто не вспомнит о нём. Что его блокноты, его статьи, его диссертация — всё это обратится в пыль. Что он прожил жизнь, полную слов, но так и не сказал самого главного.

Он думал о Туйааре. О том, что она сейчас поёт в десяти шагах от него, и её голос это последнее, что он слышит в этой жизни. И это было правильно. Это было хорошо. Потому что её голос был лучшим из всего, что он когда-либо слышал.

Он закрыл глаза и увидел себя со стороны. Маленького человека в круглых очках, с блокнотом в кармане, который приехал в Якутию спасать чужую культуру и не заметил, как чужая культура спасла его самого. Спасла от пустоты. От одиночества. От бессмысленности.

Он увидел Чочур-Муран в апрельском снегу. Увидел Туйаару, стоящую на коленях перед камнем. Увидел, как она прижимает ладонь к мёрзлой поверхности и ждёт ответа. И камень становится тёплым. И гора отвечает. И он тогда, стоя в стороне, впервые почувствовал что-то, чему не мог дать названия, но что теперь узнавал совершенно ясно. Присутствие. Связь. То, что держит мир от распада.

Он увидел Ысыах. Осуохай. Сотни ног, ударяющих в землю. Сотни голосов, сливающихся в один. И себя. Стоящего на краю круга и не решающегося войти. Он так и не вошёл тогда. И теперь, лёжа на медвежьей шкуре с огнём в груди, он понял: это было его главное поражение. Не то, что он не записал Олонхо. А то, что он так и не вошёл в круг.

Но ещё не поздно. Ещё можно войти. Не ногами, так сердцем. Ещё можно стать частью. Не телом, так памятью.

С этой мыслью он забылся тяжёлым, горячечным сном.

•••••••••••••••••••••••••••••••••

Туйаара прервала песню.

Этого нельзя было делать — старый Дьулуур предупреждал: если прервать Олонхо до срока, песня может умереть. Но она не могла иначе. Когда она заглянула в землянку между песнями и увидела, что Николай Сергеевич лежит неподвижно, с серым лицом и запёкшимися губами, что-то сжалось у неё внутри. Не жалость — что-то большее. Она сама не могла назвать это чувство, но оно было острым, как лезвие отцовского ножа.

Она опустилась рядом с ним на колени. Положила ладонь на лоб. Лоб горел — не тем ровным, здоровым жаром, какой бывает у человека, поработавшего у печи, а сухим, опасным, пожирающим.

— Почему вы не сказали? — тихо спросила она.

Он открыл глаза. Взгляд был мутным, но узнающим.

— Не хотел мешать. Песня важнее.— Песня — это жизнь. Но и вы — жизнь. Не говорите глупостей.

Она принесла отвар из коры ивы — старый отцовский рецепт, который гнал хворь из лёгких лучше всяких городских порошков. Приподняла его голову, поднесла чашу к губам. Он пил покорно, как ребёнок и капли стекали по подбородку. От него пахло потом и болезнью, но она не отстранялась. Она держала его голову в своих руках и думала о том, как странно устроена жизнь. Этот человек пришёл из далёкого города, из другого мира и сначала был чужим — не врагом, но чужаком, тем, кто смотрит и записывает. А теперь он умирал у неё на руках, и она не хотела, чтобы он уходил.

Она думала о том, как он изменился за эти месяцы. Сначала – городской, неуклюжий, в тонких перчатках на морозе, задающий вопросы, на которые нет ответа. Потом – молчаливый, слушающий, впитывающий. Он перестал спорить с тем, чего не понимал. Перестал записывать каждое слово. Перестал смотреть на неё как на объект изучения. Он начал смотреть на неё как на человека.

Она заметила это не сразу. Сперва по мелочам. Как он уступал ей место у костра. Как подавал чашу с чаем, не говоря ни слова. Делился шоколадом и как его глаза следили за ней не навязчиво, не тяжело, а легко, почти незаметно, словно он боялся пропустить что-то важное. Она знала этот взгляд. Так смотрят не на объект исследования. Так смотрят на того, кто тебе дорог.

И сейчас, держа его горячую руку в своей, она поняла: он стал ей дорог. Не как отец. Не как брат. Не как возлюбленный в том смысле, какой вкладывают в это слово в городах. А как человек, с которым ты прошла долгий путь и который стал частью твоей жизни – тихо, без громких признаний, без объяснений, просто потому что вы дышали одним воздухом и грелись у одного огня.

Она не знала, любовь ли это. Она вообще не часто думала о любви. Её жизнь была слишком суровой для таких размышлений. Но она знала, что его смерть будет для неё потерей. Не такой, как потеря отца – другой. Отец был корнем. А этот человек стал... может быть, ветвью. Чем-то, что выросло рядом и теперь было частью её самой.

— Вы поправитесь, Николай. — сказала она, хотя не верила в это.— Нет, — ответил он тихо. — Я знаю. Я чувствую.— Не говорите так.— Не бойтесь. Я не боюсь. Я... — он закашлялся, и кашель был глубоким, влажным, страшным. Когда приступ прошёл, он продолжил — тише, медленнее: — Я прожил тридцать лет и только сейчас понял, зачем жил. Ради этого. Ради песни. Ради встречи с вами и Якутией, с народом Саха и Тайгой. Я не жалею.

Она молчала. Слова застревали в горле.

— Я хотел бы... — он запнулся. — Я хотел бы войти в круг. Тогда, на Ысыахе. Я стоял и смотрел, но не вошёл. Это было моей ошибкой. Самой большой.— Вы вошли. — сказала она — Не тогда. Сейчас. Вы вошли в круг, когда перестали быть чужим. Когда начали слушать. Когда приняли нас такими, какие мы есть. Вы вошли.

Он слабо улыбнулся.

— Спасибо.— За что?— За то, что вы есть. За то, что позволили мне быть рядом.

Она наклонилась и поцеловала его в лоб долгим, спокойным поцелуем, который был не любовным и не сестринским, а чем-то третьим, чему нет названия в русском языке. Проводы. Благословение. Передача тепла.

— Спите, — сказала она — Я буду рядом.— А песня?— Песня подождёт. До рассвета.

Он закрыл глаза. Дыхание его стало ровнее. Она сидела рядом, держа его за руку и думала о том, что жизнь странная штука. Она отнимает тех, кого мы любим и ничего не даёт взамен. Кроме памяти. Кроме тепла, которое остаётся в ладонях, когда ты держишь руку умирающего. Кроме песни, которая звучит даже тогда, когда голос замолкает.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Когда Николай Сергеевич слёг, горностай пришёл к землянке. Он не заходил внутрь, сидел у порога, как маленький белый страж и ждал. Туйаара, выходившая за водой, видела его каждое утро. Он не убегал. Он просто сидел и смотрел на дверь.

— Ты ждёшь его? — спросила она однажды.

Горностай склонил голову набок – ни да, ни нет, просто движение, которое могло означать что угодно.

— Он умирает, — сказала она спокойно, тихо — Ты знаешь?

Он знал.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Отец вошёл в землянку, остановился у входа.

— Как он?— Плохо. Держится.— Ты должна продолжать. Дьулуур говорит, если прервать песню больше чем на ночь, она уйдёт навсегда.— Я знаю. Я продолжу. Только дайте мне побыть с ним до утра.

Отец кивнул и вышел. Она осталась одна с умирающим. Костер за стеной землянки горел и свет его пробивался сквозь щели в брёвнах. Где-то в тайге ухал филин. Где-то далеко-далеко, за горами, за реками, за временем, ждал новый мир. Тот, который родится, когда она допоёт песню.

Но сейчас был только этот миг. Эта тишина. Это дыхание, такое слабое, прерывистое, но ещё живое.

Она держала его руку и ждала рассвета.