Глава 7. Голос, который старше слов

Три дня они шли вдвоём.

Туйаара и Николай Сергеевич. Только они двое и тайга вокруг, и тишина, которая стала глубже после ухода Мичила. Не тишина пустоты, а тишина ожидания. Так молчит земля перед грозой. Так молчит зверь перед прыжком. Так молчит человек, который знает: что-то приближается, но ещё не понимает, что именно.

Тропа становилась всё круче. Лиственницы уступили место кедровому стланику — низкорослому, цепкому, стелющемуся по камням, как зелёная шерсть огромного зверя. Камни под ногами стали острее и каждый шаг требовал внимания. Воздух здесь был другим, разреженным, холодным, пахнущим снегом, хотя снега не было. Где-то впереди, за пеленой облаков, угадывались Кисиляхские столбы. Теперь уже не тени, а настоящие каменные великаны, серые, отвесные, уходящие в небо.

Туйаара шла первой. Она не оглядывалась. Не потому что забыла о спутнике, а потому что знала: он идёт следом. За эти дни между ними установилось молчаливое понимание, которое не требует слов. Он перестал задавать вопросы, на которые нет ответа. Она перестала ждать, что он не поймёт. Они просто шли — два человека, объединённые целью, которая для каждого была своей, но вела в одно место.

Она думала о Мичиле. Не о том, что он сделал, — это осталось позади, как остаётся позади развилка на дороге. А о том, кем он был до того, как поднял нож. Молчаливый мальчик, с которым они играли в детстве. Подросток, который уехал в город и вернулся другим. Мужчина, который знал тайгу лучше многих, но не знал себя. Она не ненавидела его. Ненависть это слишком горячее чувство для того, кто вырос в холоде. Она просто приняла то, что случилось, как принимают перемену погоды. Это не хорошо и не плохо, это просто есть. Так решила тайга. Так решили волки. Так решил он сам.

Николай Сергеевич шёл и думал о своём. О Ленинграде, который теперь казался ему не городом, а воспоминанием о городе. О кафедре, куда он должен был вернуться с материалами экспедиции. О том, что материалы эти – три блокнота, исписанных мелким почерком, лежали в его заплечном мешке, но он всё реже доставал их. Не потому что перестал записывать. А потому что начал понимать: самые важные вещи не помещаются на бумаге. Они остаются в теле, в дыхании, в том, как ты ставишь ногу на камень и чувствуешь его тепло, накопленное за долгий летний день.

Он думал о Туйааре. О том, как она изменилась за эти месяцы. Или, может быть, не изменилась, а просто стала собой — той, кем была всегда, но не показывала. В ней появилась тяжесть. Не тяжесть усталости, а тяжесть уверенности, какая бывает у людей, которые знают своё место в мире. Она больше не спрашивала дорогу у тайги, она шла по ней, как идут по собственному дому.

К вечеру третьего дня они вышли к последнему перевалу.

Он был невысоким. Каменистая гряда, поросшая мхом и лишайником, но за ним открывался вид, от которого захватывало дыхание. Долина, залитая вечерним солнцем. Кисиляхские столбы, стоящие полукругом, как безмолвные стражи. А у их подножия — дым. Тонкий, едва заметный, поднимающийся над деревьями.

— Там.— сказала Туйаара, и голос её дрогнул впервые за много дней.

Николай Сергеевич посмотрел на неё. Лицо её было спокойным, но в глазах стояло то, чего он никогда не видел раньше. Не страх. Не радость. Что-то третье, чему нет названия ни в одном языке. Может быть, так выглядит человек, который шёл очень долго и наконец пришёл.

— Это он? — спросил он тихо.— Да. Отец.

Она не знала этого наверняка. Но сердце её, то самое сердце, у которого лежали два тёплых камня, билось ровно и сильно и в его биении был ответ. Да. Он здесь. Он ждёт.

Они начали спуск.

••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Землянка была старой, но ухоженной. Крыша из лиственничной коры, дверь из толстых плах, окно, затянутое рыбьим пузырём вместо стекла. Рядом — поленница дров, сложенная с той особой тщательностью, какая бывает только у людей, привыкших к долгим зимам. И запах. Запах дыма, хвои и варёного мяса — жилой запах, который говорил: здесь живут. Здесь ждут.

Она стояла в десяти шагах от двери и не могла двинуться с места.

Ноги стали чужими, непослушными, словно не хотели нести её дальше или, может быть, наоборот, хотели нести, но она сама держала их, сжимая мышцы до дрожи, до ломоты в коленях. Сердце билось где-то в горле и каждый удар отдавался в висках глухой, тягучей болью, какая бывает, когда долго сдерживаешь слёзы и не позволяешь им пролиться. Она шла сюда целый год. Через зиму, через весну, через тайгу и реки, через сомнения и страхи, через смерть и предательство, через волчий вой и человеческую жестокость. И теперь, когда цель была так близко, что можно было различить каждую трещинку на деревянной двери землянки, каждый сучок, каждую полоску бересты, проложенную между брёвен, теперь она не могла сделать последний шаг.

Не потому что боялась. Страх остался где-то позади, там, на поляне с волками, там, где Мичил занёс над ней нож, там, где она приняла смерть и оказалась сильнее её. Нет, не страх. Что-то другое. Что-то более глубокое и более древнее. Благоговение. Так замирает человек на пороге храма, не потому что боится войти, а потому что понимает: то, что внутри, больше него самого. То, что внутри, изменит его навсегда.

Она вспомнила, как стояла на вершине Чочур-Мурана. Как прижала ладонь к холодному камню и ждала ответа. Как камень стал тёплым и ветер ударил в спину, подталкивая вперёд. Тогда гора ответила ей. Теперь должна была ответить земля.

Николай Сергеевич стоял позади, в нескольких шагах и молчал. Он понимал, что сейчас не время для слов. Сейчас время для тишины. Он видел, как она замерла. Высокая, прямая, с косой до пояса, с заплатанным рукавом, под которым ещё розовела заживающая царапина и в этом её оцепенении было что-то такое, отчего у него перехватило дыхание. Так замирает птица перед тем, как взлететь. Так замирает вода перед тем, как стать льдом. Так замирает человек перед тем, как сделать то, ради чего он родился.

Он видел, как её рука медленно, очень медленно, словно преодолевая сопротивление самого времени, потянулась к груди, туда, где под тканью рубахи, у самого сердца, лежал замшевый мешочек. Тот самый, что дала ей бабушка в ночь перед уходом, когда за окном ухал филин и снег падал на подоконник, хотя был уже конец апреля. Он видел этот мешочек однажды, мельком, когда она перевязывала рану на плече. Видел, как бережно она его прятала. Видел, как иногда, в минуты сомнений, она касалась его сквозь ткань неосознанно, как касаются оберега.

Теперь она достала его. Развязала тесёмку - сухожильную нить, которую бабушка скрутила сама, своими старыми, почти негнущимися пальцами. Высыпала камень на ладонь.

Сата был тёплым. Всегда тёплым. Но сейчас он был горячим, почти обжигал кожу. Она чувствовала его жар и жар этот растекался по ладони, по запястью, по всей руке, поднимался к плечу, к сердцу, к тому месту, где под замшевой тканью лежал второй камень. Они перекликались – два сата, тепло и ветер и в их перекличке была музыка, которую она не слышала ушами, но чувствовала всем телом.

Она сжала камень в пальцах и вспомнила бабушкин голос. Сухой, как шорох бересты на ветру, но в то же время полный той силы, какая бывает только у очень старых людей, которые уже не боятся смерти, потому что знают: смерть – это не конец. Өлүү – бүтүү буолбатах. Өлүү – саҕаланыы. Смерть – не завершение. Смерть – начало.

Бабушка сидела у окна и глаза её, затянутые белёсой плёнкой, смотрели не на внучку, а куда-то дальше, может быть, в прошлое, может быть, в будущее, может быть, в то место, где времени нет.

«Когда дойдёшь до места, где тропа кончается, брось этот камень перед собой и скажи: "Отец, я пришла"».

Тропа кончилась здесь. Не было больше ни зарубок на стволах, ни примятого мха, ни следов на земле. Только поляна, только землянка, только дым, поднимающийся из трубы в светлое небо. Только тишина, которая была глубже любой тишины, какую она знала.

Она размахнулась. Не сильно, не широко, а скупо, экономно, как делает всё человек, привыкший беречь силы и бросила камень перед собой. Он описал короткую дугу, блеснув на солнце тёмным боком и упал в двух шагах от двери, ударившись о землю с глухим, низким стуком. И в этом стуке было что-то окончательное. Что-то, что нельзя отменить. Так падает камень, брошенный в воду. Так падает слово, сказанное в тишину. Так падает человек, завершивший путь.

Камень лежал на земле. Маленький, тёмный, почти неразличимый среди хвои и прошлогодней травы. Но она видела его. Видела так ясно, как будто он светился изнутри. И она знала: он будет лежать там всегда. Даже когда её уже не будет. Даже когда землянка разрушится и Кисиляхские столбы рассыплются в пыль. Камень останется. И будет помнить.

Она выпрямилась. Вдохнула глубоко, медленно, чувствуя, как холодный воздух наполняет лёгкие. И сказала, не громко, не тихо, а так, как говорят слова, которые ждали своего часа целый год:

— Аҕам, мин кэллим. – Отец, я пришла.

Два слова. Всего два. Но в них было всё: и год разлуки, и тысячи вёрст пути, и лёд Лены под ногами, и ветер на вершине Чочур-Мурана, и песня, которая ещё не прозвучала. В них была она вся, целиком, без остатка.

Николай Сергеевич, стоявший позади, услышал эти слова и вздрогнул. Не от звука, а от того, что было за звуком. Он не понимал языка, но понимал то, что было за языком: интонацию, ритм, дыхание. Он слышал, как женщина, прошедшая через всё, называет имя того, ради кого она шла. И в этом имени было столько любви, столько боли, столько надежды, что у него перехватило дыхание.

Дверь землянки дрогнула. Медленно, со скрипом.  Тем самым скрипом, какой бывает только у старых дверей. Она приоткрылась. Из темноты пахнуло дымом, хвоей и варёным мясом. И на пороге, в прямоугольнике света, показалась фигура.

Высокий человек. Седой, как снег на вершинах гор. С лицом, изрезанным морщинами, как кора старой лиственницы. С глазами, которые смотрели на неё не с удивлением, не с радостью, а с тем спокойным, всепонимающим знанием.

— Туйаара.– сказал он. И голос его был хриплым, не от болезни, а от долгого молчания. Таким голосом говорят люди, которые редко произносят слова и знают им цену.— Аҕам, – ответила она – Мин кэллим.

Она обняла его. Впервые за год. За тысячи вёрст. За всё время, что они были порознь.

И первое, что она почувствовала, был запах. Тот самый. Табак, железо, хвоя. Он не изменился. Он остался тем же, как будто отец только вчера вышел за порог и сегодня вернулся. Она зарылась лицом в его плечо, как тогда, в детстве, когда пряталась от грозы и на мгновение перестала быть взрослой. Перестала быть проводницей. Перестала быть той, кто ведёт. Она стала просто дочерью, которая год ждала отца и наконец дождалась.

— Аҕам — прошептала она.— Кыыһым, — ответил он — Дочка.

Туйаара остановилась в десяти шагах от двери. Ноги вдруг стали чужими, непослушными, словно не хотели нести её дальше. Теперь, когда цель была так близко, она не могла сделать последний шаг. Не потому что боялась. А потому что знала: этот шаг изменит всё. После него уже нельзя будет вернуться к тому, что было раньше.

— Идите, – сказал Николай Сергеевич тихо – Я подожду здесь.

Она кивнула и пошла.

Внутри было тепло. Горел очаг. На стенах висели связки сушёных трав и рыбьих хвостов. У огня, на медвежью шкуру, сел отец.

Он был седой. Совсем седой... белый, как снег в январе. Она помнила его чёрные волосы, тронутые проседью только у висков. Теперь вся голова была белой и борода тоже. Лишь глаза остались прежними – тёмными, глубокими, с тем особым прищуром охотников, привыкших смотреть на солнце.

Он поднял голову. Посмотрел на неё. И ничего не сказал.

Молчание длилось долго. Может быть, минуту. Может быть, час. Время в таких местах течёт иначе. Не по часам, а по ударам сердца.

— Ты выросла. – сказал отец.— Ты ушёл. – ответила она. Это был не упрёк. Просто констатация.— Я должен был.— Зачем?— Садись. Это долгий разговор.

Она села напротив него, на такую же медвежью шкуру. Огонь потрескивал между ними и в его свете лицо отца казалось то молодым, то старым, словно время не могло решить, как к нему относиться.

— Ты знаешь, кто здесь живёт? — спросил он — Кроме меня.— Олонхосут.— Да. Старый Дьулуур. Ему, наверное, сто лет. Может, больше. Он уже не говорит, только поёт. И то не каждый день. Иногда молчит неделями. А потом открывает рот, поёт и мир вокруг меняется. Я видел это. Не верил, пока не увидел.— Что значит "меняется"?

Отец помолчал, подбирая слова.

— Ты знаешь легенду о том, как Эллэй Боотур зажёг первый огонь. Огонь был не простой. Это был огонь творения. Тот самый, из которого три мира вышли. И Олонхо — это не просто слова. Это... как ключ. Ключ к этому огню. Когда его поют полностью, от начала до конца, мир обновляется. Всё становится таким, каким должно быть.— И что должно быть?— Этого никто не знает. Даже олонхосут. Каждый раз по-разному. Но я знаю одно: если не спеть сейчас — мир умрёт. Не в том смысле, что земля разверзнется или небо упадёт. Нет. Просто люди забудут. Забудут язык, на котором говорят с духами. Забудут имена. Забудут, кто они и откуда. И тогда народа не станет. Останутся только люди, говорящие по-русски и думающие, что так было всегда.

Туйаара слушала и чувствовала, как сата у сердца становятся горячее. Словно они узнали то, о чём говорил отец. Словно они ждали этого разговора.

— Почему ты не вернулся? — спросила она — Ты мог бы рассказать мне это дома. Зачем было уходить в тайгу на год?— Потому что Дьулуур не может уйти отсюда. Это место, оно держит его. Он последний. Если он умрёт до того, как прозвучит Олонхо, песня умрёт вместе с ним. И тогда уже ничего нельзя будет исправить. Я остался, чтобы охранять его. Кормить. Следить, чтобы он дожил до того, кто допоёт.— До того, кто допоёт? — переспросила она.— Да. Он ждал не меня. Он ждал тебя.

В очаге треснуло полено, выбросив сноп искр. Туйаара смотрела на отца и пыталась понять, шутит ли он. Но он не шутил. Его лицо было серьёзным, почти торжественным.

— Я не умею петь Олонхо. Меня никто не учил.— Тебя учили. Просто ты не знала. Все эти годы, когда я рассказывал тебе легенды, когда бабушка пела тойук у печи, когда ты слушала ветер и училась различать голоса духов — ты училась. Олонхо это не то, что запоминают. Это то, что живёт в крови. У тебя есть голос. У тебя есть кровь. У тебя есть сата – два камня, которые привели тебя сюда. Ты готова.— Откуда ты знаешь про камни?— Я знаю всё, что происходит в тайге. Я прожил здесь год. Я научился слушать.

Она достала мешочки из нагрудного кармана. Высыпала камни на ладонь. В свете очага они казались живыми, тёмные, гладкие, с мерцающими искрами внутри, как будто в каждом из них спал крошечный огонь.

— Старик на рынке сказал, что один камень – тепло, два камня – ветер. Что это значит?— Тепло – это жизнь. Ветер – это движение. Когда они встречаются, рождается огонь. А огонь – это творение. Ты будешь петь. Ты будешь творить. Ты вернёшь то, что было утеряно.— Или разрушу то, что есть.— Это одно и то же. Творение – это всегда разрушение старого ради нового. Ты не можешь родить ребёнка, не разорвав материнского тела. Ты не можешь зажечь огонь, не уничтожив дерева. Таков закон.

Она сжала камни в ладонях. Они были горячими, почти обжигали.

— Где он? Старый Дьулуур.— Спит. Он спит большую часть времени теперь. Но когда проснётся, он будет готов. И ты должна быть готова.— К чему?— К девяти ночам. Именно столько длится полное Олонхо. Девять ночей непрерывного пения. Девять ночей, в течение которых ты будешь не собой. Ты будешь голосом мира. Тем, через кого говорит Срединная земля. Ты выдержишь?

Она вспомнила Чочур-Муран — вершину, на которую они поднялись в Апреле, когда снег ещё лежал на склонах, а ветер обжигал лицо. Камень, который стал тёплым под её ладонью. Голос отца, который она услышала не ушами - сердцем. «Ты жив». И тогда она уже знала: она дойдёт. Дойдёт и сделает то, зачем пришла.

— Выдержу. — сказала она.

Отец кивнул. И впервые за весь разговор улыбнулся той самой улыбкой, которую она помнила с детства: скупой, сдержанной, но тёплой, как огонь в очаге.

— Я знал, что ты придёшь. Знал с того дня, как ушёл. Я оставил тебе сата - первый камень. Бабушка передала?— Передала.— А второй?— Старик на рынке. Сказал передать тебе.— Это не мне. Это тебе. Два камня – это ключ. Тепло и ветер. Когда начнёшь петь, приложи их к груди. Они помогут голосу идти.— Куда идти?— В Верхний мир. В Нижний. В Срединный. Во все три сразу. Олонхо – это не просто песня. Это путешествие. Ты пройдёшь через все три мира и вернёшься. И тогда всё изменится.

Она спрятала камни обратно в нагрудный карман. Тепло от них расходилось по телу волнами – ровное, спокойное, как дыхание спящего.

— Я готова.— Нет. Пока нет. Ты устала. Ты шла много дней. Сегодня ты будешь есть и спать. А завтра, когда Дьулуур проснётся, начнём.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Николай Сергеевич вошёл в землянку, когда солнце уже село и тайга погрузилась в сумерки. Отец Туйаары встретил его спокойно, как встречают гостя, которого ждали, но не звали. Он не спрашивал, кто он и зачем пришёл. Просто подвинулся, освобождая место у очага.

— Ты записываешь. — сказал он, глядя на блокнот, торчащий из кармана пальто. Это был не вопрос.— Да. Я этнограф. Я хотел сохранить Олонхо. Записать его, чтобы оно не исчезло.— Сохранить. — повторил старый охотник, и в голосе его прозвучала не насмешка, а скорее задумчивость — Ты думаешь, слова можно сохранить на бумаге?— Я думал так раньше. Теперь не знаю.— Это хорошо. Тот, кто не знает, ближе к истине, чем тот, кто знает всё. Знание закрывает глаза. Сомнение открывает их.

Они сидели у очага втроём. Отец, дочь и человек из далёкого города, который перестал быть чужим, но ещё не стал своим. Огонь горел ровно, и в его свете лица казались вырезанными из старого дерева.

— Завтра она начнёт петь. — сказал отец — Ты можешь записывать, если хочешь. Но помни: то, что ты запишешь, будет только словами. Настоящее Олонхо не на бумаге. Оно в голосе. В дыхании. В огне.— Я понимаю.— Нет. Пока не понимаешь. Но поймёшь. Завтра.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Она не спала.

Все улеглись. Отец на медвежьей шкуре у очага, старый Дьулуур в своём углу, укрывшись одеялом из оленьих шкур. Даже Николай Сергеевич, казалось, задремал, но она слышала по его дыханию, что он не спит. Дыхание спящего ровное, глубокое, как волны на озере в безветренный день. Его дыхание было другим, прерывистым, поверхностным, как у человека, который думает о чём-то и не может остановиться.

Она вышла из землянки. Села у костра, обхватив колени руками. Огонь горел низко, почти догорал, и угли светились в темноте, как россыпь маленьких солнц. Завтра должна была начаться первая ночь Олонхо. Завтра она откроет рот и песня либо придёт, либо нет. Третьего не дано.

Дверь землянки скрипнула. Он вышел. В помятом пальто, которое заменяло ему и одеяло, и подушку, с всклокоченными волосами и следами усталости на лице.

— Не спится? — спросил он.— Нет. И вам, видно, тоже.— Можно я посижу рядом?

Она кивнула. Он сел. Не близко, не далеко, на расстоянии вытянутой руки. Это расстояние стало привычным за последние дни. Оно не сокращалось, но и не увеличивалось. Оно было как граница между двумя мирами. Не враждебная, но чёткая.

Молчали. Костер потрескивал. Где-то в тайге ухал филин и его крик был похож на вопрос, на который никто не знает ответа.

— Завтра начнётся, — сказала она наконец.— Да.— Я боюсь.

Он повернулся к ней. Это было неожиданно. За всё время, за все эти месяцы, она ни разу не призналась в страхе. Она говорила «я не боюсь» старухам и вдовам, говорила «я дойду» отцу и проводникам, говорила «всё будет хорошо» ему, когда он сам боялся. И вот теперь – «я боюсь». Два простых слова, которые меняли всё.

— Чего? — спросил он тихо.— Что не справлюсь. Что песня не придёт. Что я открою рот, а оттуда – тишина. — Она подбросила ветку в костёр и искры взлетели в небо, как души, торопящиеся в Верхний мир. — Я ведь не училась этому. Я не олонхосут. Я кузнец. Я умею ковать железо. А петь... петь я не умею.— Неправда.— Что?— Вы умеете. Я слышал вас. Не здесь. Раньше. Когда вы говорили с лесом. Когда вы звали волков. Когда вы пели тойук над... — он осёкся. — У вас есть голос. Такой, какого нет ни у кого. Не потому что он самый красивый или самый сильный. А потому что он – ваш. Вы не просто поёте. Вы вкладываете в песню всю себя. И песня это чувствует. Она придёт.

Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, каким смотрят на человека, который сказал что-то важное, но ты ещё не решил, верить ему или нет.

— Вы странный человек, Николай Сергеевич.— Почему?— Приехали спасать нас. А теперь спасаете меня. От страха. От сомнений. От меня самой.— Я не спасаю. Я просто рядом.

И тогда она улыбнулась. Впервые за долгое время, по-настоящему, не уголками губ, а всем лицом. И от этой улыбки у него перехватило дыхание. Потому что она была прекрасна – не той красотой, что бросается в глаза, не яркой, не броской. А той, что открывается медленно, как открывается тайга. Сперва ты видишь только деревья, а потом начинаешь различать свет.

— Этого достаточно, — сказала она. — Просто быть рядом. Этого больше, чем достаточно.

Они просидели так до рассвета. Не касаясь друг друга. Не говоря больше ни слова. Просто рядом. И в этом «рядом» было что-то такое, чего он не испытывал никогда. Не влюблённость. Не страсть. А что-то более глубокое. Что-то, что не требует доказательств. Что-то, что просто есть, как воздух, как свет, как песня.

Утром Николай Сергеевич ушел, оставив Туйаару одну, наедине с мыслями. Она думала о том, что изменит всё. Не только её жизнь, а жизнь всего народа. Может быть, мира. Она не знала, что выйдет из её пения. Может быть, ничего. Может быть, всё. Завтра она откроет уста, запоёт и песня либо придёт, либо нет.

И вдруг она начала напевать. Не Олонхо, другое. Тихое, едва слышное. Мотив, который она не помнила умом, но помнила телом. Тойук. Тот самый, что пела бабушка у окна.

Она замерла. Откуда это? Она никогда не учила тойук. Никогда не пыталась запомнить. Но он был здесь, внутри неё, в крови, в дыхании. Бабушка учила её, сама того не зная. Просто пела год за годом, вечер за вечером и песня врастала в неё, как врастает дерево в землю.

— Эбэ. — прошептала она — Бабушка.

И откуда-то издалека, из-за гор, из-за рек, из-за времени, ей почудился ответ. Не слова. Только ритм. Только дыхание. Только тойук.

Отец вышел к ней. Сел рядом. Они долго молчали.

— Ты помнишь, — сказал он наконец, — как мы ходили с тобой на Чочур-Муран? Тебе было семь лет. Ты спросила, почему лёд трещит под ногами. Я сказал: это духи воды разговаривают.— Помню.— Тогда ты верила. А теперь?— Теперь знаю.— Это хорошо. Вера — это для детей. Знание — для взрослых. Ты выросла.

Она повернулась к нему. В свете утренних лучей его лицо казалось моложе, таким, каким она помнила его до ухода.

— Ты вернёшься домой? После всего?— Нет. Моё место теперь здесь. Даже когда песня будет спета, кто-то должен остаться. Сторожить порог.— Порог между мирами?— Да. Ты теперь знаешь, есть места, где земля тоньше. Чочур-Муран одно из них. Здесь — другое. Если никто не будет сторожить, равновесие нарушится. Я уже стар. Я прожил свою жизнь. А ты... ты ещё будешь жить. И петь. И передавать песню дальше.— Кому? Кто будет слушать?— Все. Сначала немногие. Потом больше. Песня сама найдёт дорогу. Она всегда находит.

Он положил руку ей на плечо. Тяжелую, теплую, пахнущую хвоей и дымом. Ту самую руку, которую она помнила с детства.

— Иди спать. День будет долгим.

Она кивнула и вернулась в землянку. Легла на медвежью шкуру, закрыла глаза. Камни у сердца были тёплыми. Где-то рядом, за тонкой перегородкой, спал старый Дьулуур, последний олонхосут, хранитель песни. Скоро он проснётся и передаст ей то, что хранил всю жизнь.

А она примет. И запоёт. И мир изменится.

Так она думала, засыпая. И сон её был спокойным, без видений, без голосов, просто глубокий, чёрный сон, какой бывает только у тех, кто принял решение и больше не сомневается.