Глава 4. Там, где деревья говорят шёпотом

Они вышли из Якутска на рассвете, когда солнце только-только оторвалось от горизонта и повисло над долиной Туймаада. Огромное, розовое, словно разбуженное слишком рано и ещё не успевшее набрать дневную силу.

Они шли уже несколько часов и дорога менялась у них на глазах, как меняется лицо человека, которого ты знаешь много лет: вроде бы то же, а присмотришься и уже другое. От восточной окраины Якутска она начиналась широкой, наезженной колеёй, с отпечатками лошадиных копыт и следами тележных колёс, с оброненной кем-то рукавицей на обочине и примятой травой, говорившей о том, что здесь проходили люди. Но чем дальше они углублялись в тайгу, тем уже становилась эта колея, тем глуше, тем тише. Люди ходили здесь редко. Звери чаще. Николай Сергеевич, пробираясь через кусты, чуть не наступил на муравейник. Большой, рыжий, кишащий жизнью. Туйаара резко отдёрнула его за рукав. — Не наступайте. Если разорить муравейник, дождь пойдёт и зальёт тропу.

Вскоре от дороги осталась только тропа – суол, как назвала бы её бабушка, едва заметная глазу, угадываемая не по следам, а по тому, как мох был примят с одной стороны и как ветки деревьев, смыкавшиеся над головой, были чуть выше, чем в остальном лесу. Тайга обступала их со всех сторон: лиственницы, кедры, берёзы, перевитые кустарником, который цеплялся за одежду, словно пытался удержать, остановить, не пустить дальше. Воздух здесь был другим. Гуще, влажнее, полным запахов, которые городской человек не различает, но которые для лесного человека говорят больше, чем слова. Пахло прелью, пахло грибами, пахло хвоей, нагретой солнцем, и ещё чем-то сладковатым, может быть, багульником, а может быть, тем, чему нет названия, что просто есть в глубине тайги.

Туйаара шла первой. Она всегда шла первой и за эти недели пути это стало не просто привычкой, а чем-то большим. Способом быть. Она раздвигала кусты правой рукой, левой придерживая заплечный мешок, старый, отцовский, сшитый из оленьей кожи и пахнущий дымом. В одном месте тропа круто сворачивала влево, огибая поваленный ствол – охтубут мас, упавшее дерево, огромную лиственницу, которую буря повалила, должно быть, прошлой осенью. Корни её, вывороченные из земли, торчали в воздухе, как скрюченные пальцы, цепляющиеся за пустоту. Чтобы обойти её, нужно было протиснуться боком между стволом и колючим кустарником – кырынаас талах, горностаевым тальником, как называла его бабушка за то, что ветки его были белыми у основания и чёрными на концах.

Туйаара протиснулась и в этот миг сухая ветка, острая, как наконечник стрелы, хлестнула её по предплечью. Рукав рубахи, старой, выцветшей, с закатанными до локтя рукавами, затрещал, расходясь по шву. Она почувствовала жжение. Сперва лёгкое, почти невесомое, как прикосновение крапивы, но уже через мгновение оно стало глубже, настойчивее, словно кто-то провёл по коже раскалённой нитью.

Она опустила глаза. На смуглой коже, чуть выше запястья, алела полоса, длинная, через всё предплечье, от выступающей косточки до локтя, где кожа была тоньше и светлее. Кровь ещё не текла, только проступала мелкими капельками, похожими на ягоды брусники, уулаах отон, сочной ягоды, как говорят в её наслеге. Царапина была неглубокой, такие заживают за пару дней, но длинной и неровной, с рваными краями, какие оставляют не ножи, а именно ветки, сухие и безжалостные.

Она на мгновение замерла, разглядывая рану с тем спокойным, почти отстранённым вниманием, с каким охотник разглядывает след на снегу. Не боль и не тревога, а оценка. Глубоко ли? Нет. Будет ли мешать? Пожалуй. Стоит ли перевязывать сейчас или можно подождать до привала? Лучше сейчас.

Она достала из кармана тряпицу, кусок старой ткани, который всегда носила с собой и прижала к предплечью. Ткань сразу пропиталась кровью, яркой, алой, почти неестественно яркой на фоне выцветшей рубахи. Она промокнула рану, глядя не на неё, а на тропу впереди, словно уже забыла о случившемся.

Николай Сергеевич, шедший следом, заметил её паузу и заметил кровь.

— Эн бааһырдыҥ - Вы поранились? — спросил он и якутские слова прозвучали в его устах всё ещё чуждо, но уже не так беспомощно, как в первые дни. Он учился. Медленно, трудно, но учился.— Суолтата суох - Пустяки, — ответила она, не оборачиваясь — Лабаа - Ветка.

Она прижала тряпицу сильнее, промокнула кровь в последний раз и пошла дальше легко, широким охотничьим шагом, словно ничего не случилось.

Он смотрел ей в спину. На то, как солнечный свет падал сквозь кроны на её плечи. На то, как качалась коса в такт шагам. На тёмное пятно, расползавшееся по рукаву. Он думал о том, как буднично она приняла эту боль. Не вскрикнула, не пожаловалась, даже не остановилась толком. Просто достала тряпицу, прижала, пошла дальше. Он подумал о том, сколько таких царапин, синяков, ран она перенесла за свою жизнь и сколько ещё перенесёт. Он подумал о её руках. Не городских, не холёных, а грубых от кузнечной работы, с въевшейся в трещинки угольной пылью. И о том, что эти руки никогда не просили помощи. Ни у кого. Ни разу.

И от этой мысли ему стало больно. Не за себя, за неё. За то, что она привыкла к боли, как привыкают к холоду. За то, что она не ждала помощи. За то, что даже сейчас, раненная, она шла первой и не оборачивалась.

Он посмотрел на свои руки, бледные, с чернильным пятном на среднем пальце, с тонкими запястьями человека, который никогда не держал ничего тяжелее книги. И ему вдруг захотелось не умом, а всем существом, быть другим. Более сильным. Более умелым. Более... достойным.

Достойным чего? Он не знал. Но чувствовал, ответ где-то рядом. Может быть, в конце этой тропы. Может быть, в конце этой песни. Может быть, там, где она наконец обернётся.

Но пока она не оборачивалась. И он просто шёл следом, глядя на тёмное пятно, расползавшееся по её рукаву и считал шаги до привала.

Дорога на Амгу начиналась от восточной окраины и уходила в тайгу. Сперва широкая, наезженная, с колеями от телег и следами лошадиных копыт, потом всё уже, всё глуше, пока не превратилась в тропу, которую можно было угадать только по зарубкам на стволах да по тому, как мох был примят с одной стороны. Город отступал медленно, неохотно, словно не хотел их отпускать, но тайга наступала быстрее. Она поглощала звуки, запахи, даже мысли, заменяя их своими: шорохом хвои, гулом ветра в кронах, далёким стуком дятла, похожим на биение сердца земли.

Туйаара шла первой. Она снова была впереди. Не по праву ведущего, а по праву того, кто знает дорогу. После двух месяцев в городе тело отвыкло от долгой ходьбы и первые вёрсты давались тяжело. Ныли икры, саднило плечо под лямкой заплечного мешка, а в боку кололо при каждом глубоком вдохе. Но она знала: это пройдёт. Тело вспомнит. Тело всегда вспоминает то, чему его научили – нужно только дать ему время. Так же, как вспоминает язык, на котором говорил в детстве, или лицо матери, умершей слишком рано, чтобы память могла его удержать, но не настолько рано, чтобы тело забыло тепло её рук.

Она думала об отце. За два месяца в Якутске она не узнала о нём ничего нового, только слухи, только недомолвки, только тени, скользящие по лицам, когда она называла его имя. Но что-то изменилось в ней самой. Она перестала ждать, что он вернётся. Не перестала надеяться – перестала ждать. Это разные вещи. Ждать — значит сидеть у окна и смотреть на дорогу, по которой никто не идёт. Надеяться — значит идти самой. И она шла.

Лес вокруг них менялся. Сперва это был пригородный лес. Редкий, светлый, с берёзами и молодым сосняком, с тропами, по которым ходили коровы и мальчишки-грибники. Потом берёзы уступили место лиственницам, сосны стали выше и толще, а тропы исчезли совсем, только мох, только папоротник, только бурелом, через который приходилось перебираться, цепляясь за ветки. Воздух стал гуще, влажнее, в нём появился тот особый запах, который бывает только в глубине тайги: запах прели, грибов, хвои и чего-то ещё, может быть, времени. Может быть, того, что лежит подо мхом и ждёт, когда его найдут.

Николай Сергеевич шёл вторым. Он похудел за эти месяцы, обветрился и городская бледность сошла с его лица, уступив место тому смугловатому оттенку, какой бывает у людей, проводящих много времени под открытым небом. Очки он больше не протирал каждые пять минут – привык, что они всегда немного запотевшие. И блокнот доставал реже. Не потому что перестал записывать. А потому что начал понимать: есть вещи, которые не помещаются в блокнот.

— Вы знаете, — сказал он, когда они остановились на короткий привал у ручья — я ведь раньше думал, что тайга это просто лес. Большой, дикий, но просто лес. А теперь мне кажется, что это... — он запнулся, подыскивая слово — существо. Одно огромное существо. Оно дышит, оно смотрит, оно ждёт.— Ждёт чего? — спросила Туйаара, развязывая мешок с лепёшками.— Не знаю. Может быть, того, кто его услышит. По-настоящему услышит.

Мичил, сидевший на поваленном стволе, усмехнулся всё той же своей беззвучной усмешкой, которая могла означать что угодно: согласие, насмешку, усталость.

— Лес не ждёт, — сказал он, не глядя на Николая Сергеевича. — Лес просто живёт. Это люди всё время чего-то ждут. Лес не умеет ждать. Он умеет только быть.— И всё-таки, — настаивал Николай Сергеевич — есть в нём что-то... сознательное.— Есть. — согласился Мичил — Только это не наше сознание. Не человеческое. Мы смотрим на дерево и думаем: дерево. А дерево смотрит на нас и думает... Дерево вообще не думает. Оно знает. Это другое.

Туйаара слушала их разговор и думала о том, что правы оба. Лес не человек, но и не просто скопление деревьев. Он что-то третье, чему нет названия ни в якутском, ни в русском, ни в каком другом языке. Может быть, потому что слова созданы людьми и для людей, а лес... он до слов и после них. Он был здесь, когда никаких людей не было и будет здесь, когда никого не останется. И от этой мысли ей становилось спокойно. Не радостно, а именно спокойно, как бывает спокойно рядом с очень старым человеком, который уже всё видел и ничего не боится.

Она напевала что-то, помешивая похлёбку в котелке. Мотив был простым. Несколько нот, повторяющихся снова и снова, но в нём было что-то, отчего у Николая Сергеевича защемило сердце.

— Что это? — спросил он.— Ничего. Просто колыбельная. Моя мать пела её мне.— Красивая.— Да. Только слов я уже не помню. Только мотив.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

К вечеру они вышли к месту, которое Туйаара знала по рассказам отца.

Это была старая гарь. Участок леса, сгоревшего лет двадцать назад и до сих пор не восстановившегося до конца. Чёрные стволы лиственниц торчали из земли, как обугленные кости и ветер гудел в них на разные голоса. Низко, заунывно, словно мёртвые деревья всё ещё пытались что-то сказать живым. Но сквозь уголь уже пробивалась молодая поросль — тонкие, светло-зелёные стебли, которые тянулись к солнцу с тем отчаянным упорством, какое бывает только у тех, кто начинает с нуля.

— Здесь нельзя ночевать. — сказал Мичил, останавливаясь на краю гари.— Почему? — спросил Николай Сергеевич.— Сгоревшие деревья не спят. Они помнят огонь. Им больно. Если лечь здесь, будешь видеть плохие сны. Сны о том, что горишь. И проснёшься уставшим.

Николай Сергеевич хотел что-то возразить. О суевериях, о древесной физиологии, о том, что деревья не чувствуют боли, но промолчал. После Чочур-Мурана он перестал спорить с тем, чего не понимал. Не потому что поверил в духов. А потому что понял: спор — это оружие, а в тайгу с оружием не ходят. В тайгу ходят с открытыми руками.

Они обошли гарь стороной и остановились у ручья, чтобы наполнить фляги. Вода здесь была прозрачной до дна, такой прозрачной, что каждый камешек, каждая песчинка виднелись с пугающей ясностью. Туйаара опустилась на корточки, зачерпнула воду ладонью, плеснула в лицо. Капли побежали по смуглой коже, по длинной шее, исчезая за воротником рубахи. Она отёрлась рукавом и вдруг поморщилась, резкое движение потревожило царапину на предплечье, полученную ещё вчера, когда она продиралась через бурелом.

Царапина была неглубокой, но длинной, через всё предплечье, как росчерк пера. Кровь уже запеклась тёмной коркой, но края ранки воспалились и покраснели.

— Надо бы перевязать. — сказала она скорее себе, чем кому-то и достала из мешка полоску ткани.

Она попыталась завязать узел одной рукой, но пальцы скользили, ткань выпадала и она хмурилась. Не от боли, а от досады. Николай Сергеевич смотрел на неё и вдруг сказал, неожиданно для самого себя, потому что привык держать дистанцию, потому что его учили: наблюдатель не вмешивается.

— Давайте я помогу.

Она подняла голову. Посмотрела на него оценивающе, без враждебности, но и без особого доверия, как смотрят на человека, который предлагает нести твой мешок... зачем ему это? Потом молча протянула руку.

Он встал на колени рядом с ней. Она протянула ему руку для перевязки. Ту самую, с царапиной через всё предплечье. Он неловко, по-городскому, взял бинт и принялся заматывать. Медленно, неумело, но старательно. Пальцы у него дрожали. Не от холода. От странной, непонятной робости, которая охватила его в тот миг, когда он коснулся её руки. Кожа была тёплой. Очень тёплой. И грубой там, где мозоли от кузнечной работы. И мягкой на внутренней стороне запястья, где билась жилка. Когда повязка была готова, он затянул узел и вдруг сказал:

— Махтал. Эн илиилэрэ... сылаас. - Спасибо. Твои руки... тёплые.

Она подняла голову. Это было неожиданно. Он впервые сказал что-то не по делу. Не вопрос, не просьбу, не название камня. Просто слова. Простые человеческие слова, которые не несли в себе никакой информации, кроме одной: я тебя вижу. Я тебя чувствую.

— Эн тылыҥ тупса турар - Твой язык улучшается. — ответила она. Голос её был ровным, но в уголках губ что-то дрогнуло, не улыбка, а скорее тень её.— Кырдьык? - Правда?— Кырдьык. - Правда.

Он улыбнулся той самой улыбкой, которая делала его моложе и беззащитнее и спрятал бинт в карман.

— Больно? — спросил он, отдёргивая руки.— Нет. В самый раз. У вас руки теплее, чем раньше. — Она проверила повязку, кивнула.— Правда?— Да. Это хороший знак. Значит, вы прикасались к живому. Но всё ещё холодноваты, всё же.

Он не ответил. Но пальцы его на мгновение задержались на её запястье дольше, чем нужно.

Он хотел ответить что-то про кровообращение, про капилляры, про то, что температура рук зависит от вегетативной нервной системы. Но слова застряли в горле. Потому что она была права. Раньше он редко прикасался к живому. Он жил среди книг, среди бумаг, среди мёртвых экспонатов, аккуратно разложенных по полкам. И его руки действительно были холодными. Не от температуры. От одиночества.

— Спасибо. — сказала она.— Пожалуйста. – ответил он.

И когда она отвернулась к ручью, он ещё долго чувствовал тепло её кожи на своих пальцах. Не физическое. То давно рассеялось. Другое. То, что остаётся внутри, как остаётся свет после того, как закрыл глаза. Как остаётся голос после того, как песня закончилась. Как остаётся человек после того, как он ушёл.

Они устроили ночлег в ложбине у ручья, где росли старые кедры, толстые, в три обхвата, с кронами, смыкающимися над головой, как своды огромного шатра. Мичил развёл костёр всё теми же тремя движениями, экономными и точными и огонь заплясал на ветках, отбрасывая на стволы длинные, колышущиеся тени. Он делал это каждый раз, когда они останавливались на ночлег. Не всегда, только когда чувствовал, что нужно. А нужно было часто. Почти каждый вечер. Почти каждую ночь.

Он выбирал момент, когда никто не смотрел. Когда Туйаара уходила к ручью за водой надолго, потому что ручей был далеко и тропа к нему петляла между корней. Когда Николай Сергеевич доставал свой потёртый блокнот и погружался в записи, бормоча что-то себе под нос и машинально поправляя очки. Тогда Мичил отходил чуть в сторону, за деревья и доставал из нагрудного кармана маленький замшевый мешочек.

Мешочек был старым. Очень старым. Кожа на нём потрескалась, вытерлась до блеска в тех местах, где пальцы касались её чаще всего и сухожильная нить, стягивавшая горловину, была завязана узлом, который он узнал бы из тысячи. Дед завязал этот узел тогда, пятнадцать лет назад, и Мичил никогда его не развязывал. Только ослаблял, когда нужно было достать содержимое и затягивал снова. Внутри был табак. Последняя трубка деда. Старик не успел выкурить её, боль скрутила его раньше, чем он смог дотянуться до трубки. Мичил нашёл табак через неделю после похорон, когда разбирал его вещи. И сохранил. Не как память – как ритуал.

Он высыпа́л щепотку на ладонь. Табак был сухим, крошащимся, но всё ещё пахнущим дымом и осенней землёй. Пламя принимало подношение с тихим, благодарным треском и на мгновение вспыхивало ярче, словно узнавало того, кому этот табак когда-то принадлежал.

— Дедушка, прошу прощения.

Слова были одними и теми же каждый раз. Он не придумывал новых. Не пытался объяснить, не пытался оправдаться. Только просил, тихо, едва слышно, одними губами.

И каждый раз ждал ответа.

Ответа не было. Огонь трещал. Ветер шумел в кронах. Где-то далеко ухал филин. Но дед молчал. Пятнадцать лет молчал, с того самого дня, как его пальцы разжались в последний раз.

Мичил затягивал мешочек. Прятал его обратно в нагрудный карман. И возвращался к костру как ни в чём не бывало. Никто не спрашивал, куда он ходил. Никто не замечал. А если и замечали – молчали.

Потому что ритуал, это то, что держит человека, когда всё остальное рушится. И каждый, кто вырос в тайге, знал это.

Туйаара сидела у костра, смотрела в огонь и думала о том, что огонь, это, может быть, единственное, что осталось от тех времён, когда люди ещё не придумали слов. Слов ещё не было, а огонь уже был. И когда человек впервые протянул к нему руки, он стал человеком. Не потому что согрелся. А потому что поделился теплом с другим. Огонь – это всегда про двоих. Про троих. Про многих. Огонь – это круг. Как осуохай. Как сама жизнь.

Туйаара бросила в костёр щепотку табака. Того самого, что купила на рынке и прошептала: «Дух огня, поешь».

Следом она достала из мешка рыбину – чира, замёрзшего так, что он звенел, как полено. Положила на плоский камень, достала нож. Несколько точных, выверенных движений и тонкие, почти прозрачные полоски рыбы легли на берестяную пластину.

— Держите. — сказала она, протягивая Николаю Сергеевичу первую полоску — Строганина. Попробуйте.

Он взял неуверенно, покрутил в пальцах.

— Холодная.— Это вкус холода. А ещё вкус жизни. У нас говорят: тот, кто ест строганину, никогда не замёрзнет.

Он отправил полоску в рот. Рыба таяла на языке! Нежная, чуть солоноватая, с тем особым привкусом, какой бывает только у той рыбы, что выросла в ледяной воде. Он закрыл глаза, на мгновение и когда открыл, в них было что-то новое.

— Вкус жизни! — повторил он — Вы правы. Я никогда не пробовал ничего подобного.— Конечно. Вы же городской.

Она сказала это без насмешки. Просто констатация. Но он вдруг понял: да, он городской. И он никогда не пробовал ничего подобного. И вся его жизнь, жизнь учёного, исследователя, профессора, была жизнью человека, который изучает вкус по книгам, вместо того чтобы попробовать самому.

Николай Сергеевич, воодушевлённый новым опытом, решил сам попробовать настрогать рыбу. Взял нож, примерился, сделал движение и полоска получилась толстой, кривой, больше похожей на обрубок. Он растерянно посмотрел на неё, потом на Туйаару.

— Кажется, у меня не очень получается.

И тут Мичил рассмеялся. Не усмехнулся. Рассмеялся. Громко, от души, запрокинув голову. Смех у него оказался неожиданно заразительным. Глубоким, идущим откуда-то из живота.

— Учуонай! — сказал он, отсмеявшись — Учёный. Ты, наверное и рыбу впервые держишь в руках.— Впервые. — признался Николай Сергеевич и лицо его было таким растерянным, что Туйаара тоже улыбнулась.

И на мгновение, на одно короткое, хрупкое мгновение, они были просто тремя людьми у костра, которые ели строганину и смеялись. Не проводник, не этнограф, не охотник. Просто люди.

Долгое время они сидели у костра молча и огонь был единственным, что нарушало тишину. Пламя вздрагивало, лизало сухие ветки, выбрасывало снопы искр в чёрное небо и искры эти гасли не сразу. Они поднимались высоко-высоко, словно души, торопящиеся в Верхний мир.

Николай Сергеевич, как всегда, задавал вопросы. Он уже не записывал ответы, блокнот лежал в кармане, но привычка спрашивать осталась. Он спрашивал о духах, о жертвоприношениях, о том, почему якуты кормят огонь и реку. Туйаара отвечала коротко и лениво, она устала за день. Мичил молчал.

А потом вдруг заговорил.

— Вы всё спрашиваете. – сказал он и голос его был низким, хрипловатым, как будто слова шли откуда-то из глубины, из того места, где они хранились долго и не хотели выходить наружу — Почему мы верим. Зачем нам духи. Что нам даёт эта вера. А вы когда-нибудь думали, что будет, если мы перестанем?

Николай Сергеевич повернулся к нему. Это было неожиданно. Мичил редко говорил, а если говорил, то коротко, по делу. Сейчас он говорил иначе, как человек, который долго носил слова в себе и наконец решил их выпустить.

— Я скажу вам. — продолжал Мичил, глядя в огонь — Если мы перестанем верить, мы перестанем быть. Не в том смысле, что умрём. В другом. Мы станем как вы. Городскими. Одинокими.— Почему вы думаете, что городские одиноки? – спросил Николай Сергеевич, в голосе его не было вызова, только любопытство.— Потому что я жил в городе. — Мичил подбросил ветку в костёр и пламя вспыхнуло ярче, осветив его лицо, резкое, с острыми скулами, с тёмными провалами глаз — Я работал на пристани в Якутске. Грузил баржи. Жил в бараке с десятью другими. Мы спали рядом, ели из одного котла, работали плечом к плечу. Но мы были чужие. Понимаете? Чужие. Каждый сам за себя. Каждый думал только о себе. А здесь, здесь мы не чужие. Здесь у нас есть род. Есть предки. Есть земля, которая помнит наши имена. Есть огонь, который мы кормим и он кормит нас. Есть река, которой мы даём табак, а она даёт нам рыбу. Это не суеверие. Это... — он запнулся, подыскивая слово — договор. Мы живём здесь, потому что заключили договор с этой землёй. И пока мы его соблюдаем – мы живы.— А городские?— Городские разорвали договор. Они думают, что земля это просто грязь под ногами. Что река это просто вода. Что дерево это просто древесина. Они всё измерили, взвесили, записали в книги. И потеряли. — Он помолчал несколько секунд — Мой дед говорил: «Человек, который не говорит с духами, говорит только со своим эго. А это самый скучный разговор на свете».

Николай Сергеевич не нашёл, что ответить. Он смотрел на Мичила и думал о том, что этот человек, которого он считал простым проводником, молчаливым и недалёким, говорит вещи, до которых он сам доходил годами. И говорит их так, как говорят только те, кто не прочитал это в книгах, а прожил.

— Мы – Саха, — сказал Мичил тише — Мы здесь тысячу лет. Мы пережили голод. Мор. Царя. Красных. Переживём и это. Но только если будем помнить. Если забудем – станем никем. Просто людьми без имени. Без корней. Без дома. Вы хотите нам помочь? — он впервые поднял глаза и посмотрел прямо на Николая Сергеевича. — Тогда не мешайте нам помнить.

Николай Сергеевич вдруг замер. Пальцы его, до того машинально гладившие обложку блокнота, остановились. Он сунул руку в карман пальто – того самого, что уже совсем не годилось для тайги, но которое он упрямо продолжал носить – и долго там шарил, словно искал что-то, что положил давно и успел забыть.

— Я совсем забыл. — пробормотал он и в голосе его прозвучало что-то непривычное. Смущение? Радость? И то, и другое сразу — У меня же есть...

Он извлёк из кармана небольшой свёрток, завёрнутый в вощёную бумагу. Бумага была помятой, с бурыми пятнами, видно, свёрток проделал долгий путь. Он развернул её бережно, почти торжественно, как разворачивают не еду, а ценность.

Внутри лежала плитка шоколада. Настоящего. Тёмного, с серебристым налётом, выступившим от времени и перепадов температуры. Плитка была разломана на несколько неровных кусков.

— Ленинградский! — сказал он с той особенной интонацией, с какой говорят о чём-то родном — «Красный Октябрь». Я купил его перед отъездом, думал, будет повод. И забыл. Представляете? Носил в кармане всю дорогу и забыл.

Он протянул первый кусок Туйааре. Она взяла его неуверенно, двумя пальцами, как берут что-то хрупкое и посмотрела на Николая Сергеевича.

— Бу тугуй? - Что это?— Шоколад. Попробуйте. Это вкусно.

Она откусила маленький кусочек. И замерла.

На лице её, обычно строгом, собранном и закрытом, отразилось что-то совершенно новое. Удивление. Непонимание. А потом – восторг. Тот самый, почти детский, который не спрячешь за словами, даже если очень захочешь.

— Бу... бу тугуй? — повторила она, но теперь совсем с другой интонацией — Это... это как...— Как что?— Как... — она замолчала, подыскивая слово — Не знаю. Как будто съел кусочек солнца.

Он рассмеялся. Не над ней, а от радости. От того, что смог удивить её. От того, что подарил ей этот маленький кусочек солнца.

— Это какао. Растёт в жарких странах. Его привозят из-за океана.— Из-за океана... — повторила она, всё ещё держа шоколад на языке, словно боялась, что вкус исчезнет — А пахнет... пахнет детством. Только я не знаю, почему. Я никогда его не пробовала.— Может, это запах радости. — сказал он, тепло улыбнувшись — Радость всегда пахнет одинаково. Что в Ленинграде, что здесь.

Мичил, сидевший поодаль, смотрел на них. Николай Сергеевич протянул второй кусок ему.

— Угощайтесь, друг.

Мичил помедлил. Посмотрел на шоколад. На городского. На Туйаару, которая всё ещё не могла отойти от вкуса. Потом взял. Молча, без благодарности и отправил в рот.

Он жевал медленно. Лицо его было неподвижным. Но что-то в нём дрогнуло, на мгновение, на долю секунды. Может быть, он тоже почувствовал вкус детства. Может быть, вспомнил что-то, что давно похоронил. А может быть, просто удивился тому, что городской чужеродец может поделиться последним куском.

— Үчүгэй - Хорошо. — сказал он коротко. И больше ничего.

Но этого было достаточно. Потому что это «хорошо» прозвучало искренне. Потому что в нём не было ни вражды, ни ненависти, ни страха. Только правда.

Они сидели у костра втроём и ели шоколад. Последний, ленинградский, подтаявший. И в этот миг они не были ни чужими, ни врагами. Они были просто людьми. Усталыми, замёрзшими, далёкими от дома. Но людьми.

Туйаара доела свой кусок, облизнула пальцы и вдруг улыбнулась – не сдержанно, не скупо, а широко, открыто, почти по-детски.

— Когда я вернусь, — сказала она — я куплю себе ещё. Много.— Когда вы вернётесь, — ответил Николай Сергеевич, голос его прозвучал странно. Не грустно, а скорее задумчиво — я пришлю вам целый ящик. С Ленинграда. Самый лучший.— Туйгун! - Отлично! — сказала она по-якутски и слово это прозвучало как обещание.

Мичил ничего не сказал. Он смотрел в огонь. Но уголки его губ дрогнули, чуть-чуть, едва заметно. Может быть, он тоже хотел бы получить целый ящик шоколада. Может быть, он тоже хотел бы верить в обещания.

Но он не верил. Он разучился.

Он встал и отошёл от костра, растворившись в темноте. Туйаара смотрела ему вслед и думала, что он никогда не говорил так раньше, как говорил до этого с Николаем Сергеевичем. Ни при ней. Ни при ком-либо ещё. Что-то разбудило его. Может быть, этот городской с его вопросами. Может быть, близость цели. Может быть, страх. А может быть, всё сразу.

Она достала из нагрудного кармана мешочки с сата. Оба камня были тёплыми. Один чуть горячее, другой чуть прохладнее, но оба тёплые. Она держала их в ладонях и чувствовала, как тепло перетекает из одного в другой, словно они разговаривали на языке, которого она не понимала, но которому верила. Старик на рынке сказал: «Один камень — тепло, два камня — ветер». Она не знала, что это значит. Но чувствовала: скоро узнает.

Николай Сергеевич уснул первым. Он завернулся в одеяло, прижался спиной к стволу кедра и затих. Только дыхание его, ровное и глубокое, напоминало о том, что он жив. Мичил долго смотрел на него, на то, как поднимается и опускается его грудь, на то, как дрожат его веки во сне и думал о том, что этот человек видит сейчас сны о Ленинграде. О проспектах. О музеях. О мире, в который Мичил никогда не войдёт. И не хочет входить.

Туйаара не спала. Она сидела у костра, поджав ноги и смотрела на огонь. Левая рука её была перевязана, та самая царапина, что она получила утром, когда продиралась через кусты. Повязка белела в полутьме, как крыло подбитой птицы. Мичил смотрел на неё и думал о том, что она изменилась за эти дни. Не внешне. Внутренне. Что-то в ней стало мягче. Что-то твёрже. Как будто она была железом, которое опустили в воду. Сталь стала крепче, но и хрупче одновременно.

Он подошёл и сел рядом. Не близко, не далеко, на расстоянии вытянутой руки. Она не обернулась, но он знал, она чувствует его. Она всегда чувствовала. С детства.

— Не спится? — спросил он.— Нет. А тебе?— Мне никогда не спится в тайге. Особенно сейчас.

Она подбросила ветку в костёр. Искры взлетели в небо, золотые, серебряные и погасли, не долетев до облаков.

— Ты никогда не рассказывал о деде. — сказала она вдруг — Ну, по-настоящему. Только то, что он был ойууном. Что он учил тебя. Что он умер.

Мичил долго молчал. Так долго, что она уже подумала, что он не ответит. Но он ответил. Негромко, без интонации, словно читал вслух что-то, написанное не им, а кем-то другим, кто знал его лучше, чем он сам.

— Я убил его.

Тишина, наступившая после этих слов, была не пустой. Полной. Такой тишиной наполняется землянка, когда в неё входит дух предка. Такой тишиной наполняется сердце, когда в него входит правда.

Она не переспросила. Не охнула. Не отдёрнулась. Она даже не повернула головы. Она просто продолжала смотреть в огонь и только пальцы её, державшие ветку, чуть дрогнули едва заметно, как дрожит вода в чаше, когда мимо проходит тяжёлый зверь.

— Мне было тринадцать. — продолжал он. Голос его был ровным, но в этой ровности было что-то неестественное, как у человека, который долго сдерживался и наконец перестал — Дед умирал. Долго. Плохо. У него был рак, здесь. — Он коснулся своего живота, чуть ниже рёбер и пальцы его замерли там, словно нащупывая невидимую рану — Он не мог есть. Не мог спать. Только кричал. Каждую ночь. На весь наслег. Собаки выли в ответ. Соседи стучали в стены. А он всё кричал и кричал, крик этот был такой, что я до сих пор слышу его. Иногда. Во сне.

Он замолчал. Ветер прошёлся по верхушкам деревьев и они отозвались низким, утробным гулом.

— Мать плакала. Она не могла ему помочь. Никто не мог. Отец ушёл в запой. Пил горькую, не просыпаясь и когда я пытался его растолкать, он только отмахивался и отворачивался к стене. А я был старшим. Мне было тринадцать, но я уже был старшим. Я должен был что-то сделать. И я сделал.

— Что? — спросила она. Голос её был тих, как шелест хвои.— Он сам меня научил. За несколько месяцев до того, как слёг. Позвал меня, а я  тогда только вернулся с охоты, принёс двух зайцев, и сказал: «Сядь. Слушай». Я сел. И он рассказал мне. О том, как его дед умирал так же долго, в муках. И как его отец помог ему уйти. «Это не убийство, — сказал он. — Это проводы. Атаарыы. Когда душа не может выйти сама, ей нужно помочь. Ты возьмёшь подушку, прижмёшь к лицу и подержишь. Считай до ста. Не меньше. Понял?»— И ты сделал это.— Не сразу. — Он поднял глаза и она увидела в них то, чего не видела никогда прежде. Может быть, память. Может быть, вопрос, на который он искал ответ уже много лет — Я долго не мог. Ходил вокруг его постели, как волк вокруг добычи. Каждую ночь. Он кричал, а я стоял за дверью и слушал. И ничего не делал. А потом однажды ночью, когда он кричал особенно сильно, я вошёл. Он посмотрел на меня и замолк. Как будто ждал. Как будто знал.— И что ты почувствовал?— Ничего. Вообще ничего. Я взял подушку, прижал к его лицу и считал. Биир, икки, үс, түөрт, биэс... Раз, два, три, четыре, пять... До ста. Он не сопротивлялся. Только пальцы сжал, вот так — Мичил показал: пальцы сжимаются в кулак, медленно-медленно и так же медленно разжимаются, словно отпуская что-то невидимое — И всё. Когда я убрал подушку, он уже не дышал. Лицо было спокойным. Я никогда не видел его таким спокойным. Даже когда он был здоров.

Огонь трещал. Искры взлетали в небо и гасли. Где-то в тайге ухал филин, низко, размеренно, как биение сердца.

— Ты помог ему уйти, Мичил. — Голос её был мягок, но не было в нём ни жалости, ни осуждения. Только её привычная констатация.— Да. Так он меня учил. « Это не убийство — повторил я себе тогда — Это проводы». Но я не знаю, Туйа. До сих пор не знаю. — Он повернулся к ней и в его тёмных глазах отражался огонь — Как ты думаешь? Ты единственная, кому я это рассказал. Как ты думаешь, это было убийство?

Она помолчала. Ветер тронул её волосы, выбившиеся из косы и она убрала их за ухо машинальным, привычным жестом.

— Это была любовь. — сказала она — Ты любил его. Ты не мог смотреть, как он мучается. И ты сделал то, что он просил. Это не убийство. Это... көмө - помощь. Атаарыы - проводы. Ты правильно сказал.— Помощь. — повторил он и слово это прозвучало в его устах странно, как будто он пробовал его на вкус и не мог понять, горькое оно или сладкое — Странное слово. Я всю жизнь искал ему оправдание. Проклятие. Наказание. А ты просто сказала – помощь.— Потому что это правда.— Правда. — Он усмехнулся, не весело, а скорее горько — Знаешь, что самое страшное? После того как я это сделал, я почувствовал облегчение. Не вину. Не ужас. Облегчение. Потому что он больше не кричал. Потому что мать больше не плакала. Потому что всё закончилось. И это облегчение, оно было хуже любой вины. Я до сих пор не могу себе простить не то, что я сделал, а то, что я чувствовал после.

Она ничего не ответила. Да и что тут было отвечать? Она знала это чувство. Знала, что облегчение после смерти близкого это не предательство, а просто усталость. Усталость от долгой боли, которая наконец закончилась. Но она также знала, что словами этого не объяснишь. Что некоторые вещи нужно просто прожить. Или пережить. Или носить в себе до конца.

Они сидели молча и костёр горел между ними. В его свете их лица казались вырезанными из старого дерева. Резкими, неподвижными, но живыми. Где-то далеко, за кедрами, поднимался рассвет.

Потом, много дней спустя, когда всё уже случится, она вспомнит его слова: «Я до сих пор не могу себе простить». И поймёт: он так и не простил. Ни себя, ни мир, ни её. Он носил эту вину в себе, как носят камень за пазухой и камень этот рос с каждым годом, пока не стал таким тяжёлым, что утянул его на дно.

Она могла бы спасти его тогда, у этого костра. Если бы сказала другие слова. Если бы обняла его, просто обняла, без слов, как обнимают брата. Если бы заплакала вместе с ним. Но она не умела. Её учили быть сильной, а не нежной. И он не умел. Его учили терпеть, а не просить.

И они сидели у костра. Двое людей, которые любили друг друга как брат и сестра, но между ними уже разверзалась пропасть. Та самая, которая в итоге поглотит их обоих.

Мичил смотрел на неё. Не на камни, на неё. И лицо его в отблесках костра казалось чужим, незнакомым, словно она видела его впервые. Или словно он стал кем-то другим. А может, он всегда был другим, просто она не замечала.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Сон Мичилу пришёл только под утро. Тяжёлый, вязкий, как вода в болоте, которая смыкается над головой и не даёт всплыть. Ему снился дед.

Не тот дед, что кричал по ночам, захлёбываясь болью и не тот, чьи пальцы скрючивались на одеяле, раздирая ткань в клочья. Другой. Прежний. Молодой настолько, насколько Мичил его никогда не видел наяву. С ясными глазами, ещё не затуманенными ни старостью, ни болью, ни тем особым знанием, которое приходит только тогда, когда ты слишком долго живёшь и слишком много видишь. С крепкими руками, которые не дрожали. Ни когда он держал нож, ни когда он держал бубен, ни когда он держал внука за плечо, уча его первым шагам в тайге.

Дед сидел у очага и чинил сеть. Пальцы его мелькали с той особой, неуловимой ловкостью, какая бывает только у тех, кто делал это всю жизнь, год за годом, зиму за зимой, распутывая узлы и связывая их заново. Он напевал что-то себе под нос – старый тойук, слова которого Мичил не помнил, но мотив узнал сразу, как узнают запах родного дома. В очаге горел огонь и свет его падал на лицо старика. В этом свете он казался не старым, а вечным. Не ушедшим, а присутствующим.

Мичил во сне был маленьким. Ему было, может быть, лет семь. Возраст, когда мир ещё огромен и полон чудес, когда каждое слово взрослого звучит как закон, когда дед это не просто родственник, а целая вселенная. Он сидел рядом, смотрел, запоминал. Всё было хорошо. Всё было мирно. Всё было так, как должно быть.

А потом дед поднял голову и посмотрел на него.

Не так, как смотрят во сне, рассеянно, не в фокусе. А так, как смотрят наяву. Прямо. Глубоко. В самую душу. Его глаза, ясные и тёмные, как вода в омуте, встретились с глазами Мичила и мальчик, семилетний мальчик внутри взрослого мужчины, замер, не в силах ни пошевелиться, ни отвести взгляд.

— Ты сделал правильно, мальчик. — Голос деда был тихим, но внятным и каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Ты помог мне. Не вини себя.

И тут Мичил проснулся.

Резко. Словно его толкнули в грудь сильно, безжалостно, вырывая из сна, как вырывают сорняк из земли. Сердце колотилось где-то в горле. Лицо было мокрым от слёз или от пота, он не разбирал, да и не хотел разбирать. Он сел, прижал ладони к глазам и долго сидел так, пытаясь унять дрожь. Тайга вокруг молчала. Небо на востоке уже начинало светлеть. Белая ночь уступала место утру.

Это был не кошмар. Кошмар – это когда ты кричишь и не можешь проснуться. Кошмар – это когда ты бежишь и не можешь убежать. А это было другое. Это было прощение, которого он не просил. Прощение, которое пришло само, во сне, от человека, которого он убил. Прощение, которое было страшнее любого проклятия, потому что оно оставляло его наедине с самим собой.

С виной. С памятью. С вопросом, на который не было ответа. Что делать с этим прощением, если ты сам себя не простил?

Он сидел и смотрел, как гаснут звёзды. Спать больше не хотелось.

У всех остальных утро началось с крика.

Туйаара проснулась за мгновение до того, как звук разорвал тишину. Так просыпаются люди, привыкшие спать в тайге: не от шума, а от его предчувствия. Она села, нащупывая нож и увидела, что Мичил уже на ногах, с берданкой в руках, смотрит куда-то вверх, в кроны кедров. Николай Сергеевич, закутанный в одеяло, испуганно моргал спросонья.

Крик повторился — резкий, гортанный, похожий на человеческий, но не человеческий. Так кричит только одна птица.

— Ворон, — сказал Мичил. — Где-то близко.— Один? — спросила Туйаара.— Нет. Слышишь?

Она прислушалась. Да, теперь и она слышала: второй голос, дальше, глуше, как эхо первого. Два ворона. Утренняя перекличка. Ворон - птица не стайная, но парами они живут годами, иногда десятилетиями и когда один кричит, второй отвечает — не для того чтобы сообщить что-то, а чтобы сказать: «Я здесь. Ты не один».

— О чём они? — спросил Николай Сергеевич, и в голосе его слышалось не любопытство, а что-то другое — может быть, надежда, что птицы говорят о чём-то, что можно понять.— Они говорят: человек идёт — ответил Мичил, не оборачиваясь. — Вороны всегда знают, когда идёт человек. Они видят сверху то, чего мы не видим снизу. Может, они про нас. Может, про кого-то ещё.— Про кого?— Про того, кто идёт за нами.

Туйаара и Николай Сергеевич переглянулись. За ними никто не шёл. Во всяком случае, они никого не видели и не слышали. Но Мичил сказал это так просто и так уверенно, что никому не пришло в голову спорить.

— Кто? — спросила Туйаара.— Не знаю. Может, человек. Может, дух. Может, сама Тайга. Она иногда ходит за теми, кто ей интересен. Смотрит. Думает, пропустить или остановить. — Он наконец опустил берданку. — Не бойтесь. Если бы она хотела нас остановить, она бы уже остановила. Значит, пока пропускает.

Вороны прокричали ещё раз и замолчали. Лес снова наполнился тишиной. Той особенной тишиной, которая наступает после громкого звука и кажется глубже, чем была до него.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

День прошёл в ходьбе.

Они шли через распадки, заросшие папоротником в человеческий рост, через ручьи, которые приходилось переходить по скользким камням, рискуя сорваться в ледяную воду, через буреломы, где каждый шаг давался усилием, и через поляны, залитые солнцем, где трава уже поднялась до колена и пахла мёдом. Тайга была разной, то суровой и тёмной, то светлой и почти ласковой и Туйаара думала о том, что она похожа на человека. Вернее, на множество людей, живущих в одном теле. Утром — угрюмый молчун, днём — щедрый хозяин, вечером — задумчивый старик, глядящий на закат.

Николай Сергеевич больше не задавал вопросов. Он шёл и смотрел. На деревья, на облака, на следы зверей, пересекающие тропу и в его молчании было что-то новое. Раньше он молчал, потому что не знал, что сказать. Теперь он молчал, потому что понимал: не всё нужно говорить.

Мичил шёл последним и, казалось, прислушивался к чему-то, чего не слышали остальные. Иногда он останавливался, поднимал голову, нюхал воздух и шёл дальше, не объясняя. И от этого его молчания Туйааре становилось тревожно. Не потому что она боялась его. А потому что чувствовала: он знает что-то, чего не говорит. И это что-то приближается.

К вечеру второго дня они вышли к Амге.

Река лежала перед ними неширокая, быстрая, с тёмной водой, в которой отражались облака. Она была не похожа на Лену: та была спокойной, величавой, как старая женщина, прожившая долгую жизнь и научившаяся принимать всё, что приходит. Амга была другая — молодая, порывистая, с каменистыми перекатами, на которых вода вскипала белой пеной и с омутами, тёмными, глубокими, как глаза человека, который многое видел, но мало говорит.

— Здесь начинается другой лес. — сказала Туйаара.

Николай Сергеевич посмотрел на неё.

— В каком смысле – другой?— Тот, который не пускает чужаков. До сих пор мы шли по земле, которую тайга ещё отдаёт людям. Дальше земля, которую она оставила себе. Там другие правила.— Какие?— Не знаю. Я там не была. Но отец говорил: когда переходишь Амгу, оставляешь на этом берегу всё, что тебе дорого. И забираешь с собой только то, без чего не можешь жить.— И что же вы оставите?

Она не ответила. Смотрела на воду, на облака, на другой берег, где начинался лес – не тот, через который они шли последние два дня, а другой, древний, нетронутый, хранящий то, что скрыто от глаз.

Мичил уже спустился к воде и проверял брод, длинным шестом прощупывал дно, шаг за шагом, находя невидимую тропу под водой.

— Здесь мелко. — сказал он — Можно перейти.

И первый шагнул в воду.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

На том берегу их встретила тишина. Не та тишина, что бывает между словами и не та, что наступает после громкого звука. Другая. Такая тишина, какая бывает только в очень старых местах, где деревья никогда не были рублены, где звери не знают человека, где даже ветер, кажется, говорит шёпотом, чтобы не разбудить того, кто спит под корнями.

Лиственницы здесь были выше и толще - в три, в четыре обхвата, с корой, изрезанной глубокими трещинами, похожими на письмена. Мха не было. Вместо него землю устилал толстый слой опавшей хвои, такой мягкой, пружинящей под ногами, как перина. Пахло грибами и влажной землёй, и чем-то ещё, сладковатым, пряным, как ладан в церкви. Может быть, так пахнет вечность. Или, может быть, так пахнет смерть.

Они прошли несколько вёрст вглубь, когда Туйаара вдруг остановилась. На стволе ближайшей лиственницы была зарубка. Свежая. Неделя, может, две – не больше. И форма её была знакома: три короткие черты, одна под другой. Знак охотника. Знак, который означал: «Я был здесь. Я жив. Иди дальше».

— Отец, — прошептала она.

Николай Сергеевич подошёл ближе, вгляделся.

— Вы уверены?— Это его знак. Он всегда так метил деревья. Три черты как три мира. Верхний, Срединный, Нижний. Он говорил: «Человек, который помнит о трёх мирах, никогда не заблудится».

Мичил, стоявший поодаль, ничего не сказал. Но Туйаара заметила, как напряглись его плечи и как рука сама собой потянулась к берданке. Он тоже понял: они близко. Ближе, чем когда-либо.

Они пошли дальше, но теперь Туйаара шла иначе, не просто как проводник, а как человек, идущий по следу. Она читала лес так, как научил её отец: вот здесь сломана ветка, значит кто-то проходил, отводя её рукой, а вот здесь примят мох и значит здесь останавливались на привал, вот здесь на земле след костра, старого, но не очень. Следов становилось всё больше и все они указывали в одном направлении – вверх по течению Амги, к подножию Кисиляхских столбов, что уже угадывались на горизонте как тёмные, острые тени.

Отец был жив. Или был жив две недели назад. Или это всё была иллюзия, игра света и тени, желаемое, принятое за действительное. Но Туйаара знала: даже если это иллюзия, она пойдёт до конца. Потому что лучше иллюзия, которая ведёт вперёд, чем правда, которая останавливает.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Ночью, когда все уснули, Туйаара вышла из-под навеса и села у догорающего костра. Звёзды висели над тайгой крупные, яркие, не такие, как в городе, где их заслоняет дым и свет фонарей. Здесь они были близко, почти на расстоянии вытянутой руки, и, глядя на них, она думала о том, что её народ когда-то верил: звёзды — это души предков, которые смотрят на землю и помнят. Если это правда, то где-то там, среди этих огней, есть и её дед, прадед, и все, кто жил до неё. И они смотрят на неё сейчас. И, может быть, знают то, чего она ещё не знает.

Подошёл Мичил. Сел рядом. Не близко, не далеко, на расстоянии вытянутой руки. Долго молчал.

— Ты боишься? — спросил он наконец.— Нет.— Это плохо.— Ты уже говорил. Или не ты, а вдова Айталы. Или старуха на празднике. Все говорят одно и то же: бойся, но иди.— Может быть, потому что это правда.— Может быть.

Он помолчал. Потом сказал тихо, словно разговаривая не с ней, а со звёздами:

— Когда я был маленьким, дед рассказывал мне про место, где рождаются камни сата. Говорил, что это место — дыра между мирами. Через неё приходит то, чего нет в нашем мире и уходит то, что есть. И тот, кто владеет этим местом, может менять порядок вещей. Не в переносном смысле – в прямом. Может вызвать ветер. Может остановить реку. Может воскресить мёртвого. Но за всё нужно платить. И цена всегда одна и та же.— Какая?— Жизнь. Того, кто меняет, или того, кого меняют.

Она посмотрела на него. В свете углей его лицо казалось вырезанным из старого дерева – резким, неподвижным.

— Зачем ты мне это рассказываешь?— Потому что ты должна знать. Прежде чем идти дальше. Прежде чем найти старика. Прежде чем сделать то, что ты собираешься сделать.— А что я собираюсь сделать?— Спеть Олонхо. Ты ведь для этого здесь. Не только ради отца. Ради песни. Ради того, чтобы разбудить то, что спит. — Он повернулся к ней, и в его тёмных глазах отражались угли — Я не знаю, правильно это или нет. Я знаю только, что мир изменится. А я... я не хочу, чтобы он менялся.— Почему?— Потому что я люблю его таким, какой он есть. Даже со всей его болью. Даже со всей его несправедливостью. Это мой мир. Я в нём вырос. Я знаю его правила. А новый мир... он будет чужой. Может быть, лучший. Может быть, худший. Но чужой.

Она долго молчала. Потом сказала:

— Твой дед был прав. За всё нужно платить. Но есть разница между платой и жертвой. Плата — это когда ты отдаёшь что-то взамен. Жертва — это когда ты отдаёшь что-то без расчёта. Просто потому что так нужно. Я не знаю, что будет дальше. Но я знаю, если я не спою – никто не споёт. И тогда мир умрёт не от перемен, а от тишины.

Он ничего не ответил. Встал и ушёл в темноту. А она осталась сидеть у костра и звёзды смотрели на неё. Камни у сердца были тёплыми и где-то впереди, за тёмной стеной леса, ждал отец.