Глава 5. Таба тойон - Господин Олень

Они шли уже пятый день после того, как покинули Якутск и тайга вокруг них становилась всё глубже, всё древнее, всё молчаливее.

Не та тишина, что бывает в городе, когда закрываешь окно и перестаёшь слышать уличный шум, нет, другая. Такая тишина, в которой слышно, как падает хвоинка с ветки. Не с шумом, а с лёгким, едва уловимым шорохом, похожим на вздох. Такая тишина, в которой слышно, как белка перепрыгивает с дерева на дерево где-то в вышине, коготки её царапают кору и этот звук разносится далеко-далеко, потому что ничто не мешает ему. Ни гул машин, ни говор толпы, ни звон трамвая. Такая тишина, в которой слышно собственное сердце не как стук, а как мерное, спокойное дыхание, словно метроном, забытый в пустом зале, отсчитывает такты давно отзвучавшей симфонии.

Городской человек, оказавшись в такой тишине, сперва пугается и ему кажется, что он оглох. Он привык к постоянному шуму, как привыкают к фону и когда фон исчезает, остаётся пустота, которая кажется враждебной. Лесной человек знает: это не пустота. Это полнота. Настоящая полнота, в которой слышишь не ушами, а всем телом. Кожей, костями, кровью. Тыа тыынар – тайга дышит. И тот, кто умеет слушать, слышит её дыхание.

Туйаара шла первой. За эти дни царапина на предплечье почти зажила, только тонкая розовая полоска осталась, как напоминание, как след на снегу, который ещё не растаял, но уже потерял свою остроту. Она двигалась легко, раздвигая ветки правой рукой, левой придерживая заплечный мешок и в её походке было что-то от зверя. Не крадущегося, не испуганного, а идущего по своей земле с тем спокойным, неколебимым правом, какое даётся только тем, кто знает: здесь его дом. Здесь его корни. Здесь его духи. Она не думала об этом. Она просто шла, как шла тысячу раз до этого, как ходил её отец, как ходил её дед, как ходили все, кто жил на этой земле с начала времён.

Мичил шёл последним, как всегда. Таков был его выбор, быть позади, видеть всё, что происходит впереди и не быть увиденным самому. Туйаара шла первой. Высокая, прямая, с косой до пояса и солнечный свет, пробивающийся сквозь кроны лиственниц, падал на её плечи, на её волосы, на её руки, которыми она раздвигала ветки. Она была красива. Не той красотой, что бросается в глаза, не яркой, не броской. А той, что открывается медленно, как открывается тайга. Сперва ты видишь только деревья, а потом начинаешь различать тени, запахи, голоса.

Он любил её.

Не как женщину, хотя когда-то, в юности, ему казалось, что да, как женщину. Потом это прошло. Вернее, превратилось во что-то другое. В любовь, которая старше желания. В любовь, которой любишь не тело, а суть. Не ту, кем она стала, а ту, кем она была всегда. Ту девочку, которая упала в Лену и которую он вытащил за шиворот. Ту девушку, которая могла поднять бревно, неподъёмное для него. Ту женщину, которая сейчас шла впереди и вела их к цели, которой он боялся.

«Она – это всё, что у меня есть. — думал он, глядя на её спину — Она – это всё, что осталось от того мира, в котором я был не один. В котором у меня был дед. В котором у меня была мать. В котором у меня был дом. Если она допоёт, то мир изменится. Если мир изменится, я потеряю её. Потеряю навсегда».

Он перевёл взгляд на Николая Сергеевича. Городской шёл вторым, спотыкаясь о корни, поправляя очки, которые всё время сползали с носа. Он был чужим. Был врагом. Был тем, кто уводил её, не физически, а как-то иначе, глубже. С каждым днём она становилась другой. С каждым разговором с ним. С каждым его взглядом. Она менялась и Мичил чувствовал, как почва уходит у него из-под ног.

«Я не могу этого допустить. Я не могу потерять её. Даже если для этого придётся потерять себя».

Он сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Боль отрезвила, на мгновение. А потом отпустила, и он снова погрузился в свои мысли, тёмные и глубокие, как вода в омуте.

Николай Сергеевич шёл медленнее обычного. Он заметил это не сразу. Сперва просто почувствовал, что дышать стало труднее, словно воздух сделался гуще и тяжелее, словно он не вдыхал его, а пил маленькими, неглубокими глотками. Потом ноги налились свинцом, и каждый шаг стал требовать усилия, не того привычного, ритмичного, что приходит с опытом долгих переходов, а другого, чрезмерного, как будто он поднимался в гору, хотя тропа шла по ровному месту, лишь слегка поднимаясь и опускаясь вместе с рельефом. Он не жаловался. За эти месяцы он научился не жаловаться, научился терпеть, научился принимать своё тело таким, какое оно есть, со всеми его городскими слабостями. Но Туйаара, не оборачиваясь, чувствовала: что-то не так. Чувствовала по звуку его шагов. Он  стали короче, прерывистее и ритм их сбился, как сбивается ритм сердца у человека, который долго бежал и больше не может. Чувствовала по дыханию. Оно стало чаще и поверхностнее, как у рыбы, выброшенной на берег, которая хватает воздух ртом, но не может надышаться.

Она остановилась. Обернулась.

Он шёл, опустив голову, глядя под ноги не потому что искал следы, не потому что высматривал корни и камни, а потому что не было сил поднять глаза. Лицо его побледнело не той аристократической бледностью, какая была у него в первый день знакомства, а другой, сероватой, болезненной, как снег, который начал таять и пропитался грязью. На лбу блестели капельки пота, хотя день был не жарким, прохладным, с лёгким ветерком, который колыхал верхушки лиственниц и приносил откуда-то издалека запах снега, хотя снега уже не было два месяца.

— Эн сылайдыҥ — Ты устал, – сказала она.

Это был не вопрос. В её голосе не было ни тревоги, ни жалости, только констатация, спокойная и точная, как у охотника, который смотрит на след и говорит: здесь прошёл медведь.

— Немного, — ответил он, пытаясь выпрямиться. Получилось плохо. Спина не разгибалась до конца, словно между лопаток поселилась тяжесть, которая давила вниз. — Воздух здесь... другой. Не могу привыкнуть. Наверное, высота. Или влажность. Или...— Это не воздух. Это тайга. — Она смотрела на него и в её тёмных глазах было что-то, чего он не мог разобрать. Не тревога, не сочувствие, а скорее оценка. Так смотрит мастер на ученика, который пытается сделать что-то впервые и делает это плохо, но старается. — Она проверяет тебя.— Проверяет? — Он наконец поднял голову и встретился с ней взглядом.— Да. Всех, кто входит в неё, она проверяет. Слабых останавливает. Сильных ведёт дальше. Тех, кто пришёл с дурным сердцем, запутывает и возвращает обратно. Ты пришёл с добрым сердцем, но тело твоё ещё не привыкло. Тайга это чувствует. Она ждёт, что ты покажешь ей, кто ты.— И как ей показать?— Идти. Просто идти. Не останавливаться. Тулуй - терпеть.

Она повернулась и пошла дальше, но теперь медленнее, подстраиваясь под его шаг. Он заметил это не сразу, только через несколько минут, когда понял, что расстояние между ними не увеличивается, хотя он идёт медленнее обычного. Она замедлилась. Незаметно, ненавязчиво, как замедляется река перед излучиной. И это было больше, чем помощь. Это было уважение. То самое уважение, которое не говорит о себе, а просто есть как воздух, как свет, как песня.

Он почувствовал прилив благодарности, такой тёплой, почти детской и эта благодарность была смешана с чем-то ещё. С чем-то, что он не мог назвать. Может быть, с нежностью. Может быть, с любовью. Может быть, с тем чувством, которое возникает, когда ты понимаешь: этот человек видит твою слабость и не осуждает тебя за неё. Он просто идёт рядом.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Они вышли к поляне около полудня.

Поляна была круглой, как чаша. Такие поляны в тайге называют алаас, священные места, где земля словно размыкается, открывая небу своё сердце. Говорят, что в древние времена здесь собирались шаманы и пели песни, от которых звёзды спускались ниже, а духи выходили из леса и слушали вместе с людьми. Теперь здесь не было ни шаманов, ни песен. Только трава, высокая, по пояс, колышущаяся на ветру, как зелёное море. Солнце стояло в зените и заливало поляну светом ярким, почти осязаемым, который можно было пить, как воду. Каждая травинка светилась изнутри, каждый цветок, а их было множество: лиловые колокольчики, жёлтые лютики, белые звёздочки ветреницы, каждый цветок тянулся к солнцу и в этом тяготении была такая сила, такая жажда жизни, что у Николая Сергеевича перехватило дыхание.

В центре поляны, окружённая зарослями кипрея и дикой малины, лежала каменная глыба. Старая, замшелая, похожая на спину спящего медведя. Мох на ней был густым и мягким, как бархат и в его глубине прятались крошечные белые цветы – таҥара сэбирдэҕэ, божьи листья, как называла их бабушка. Вокруг глыбы росли грибы, коричневые шляпки подосиновиков, выглядывающие из травы, как маленькие гномы.

И у этой глыбы стоял олень.

Он был огромен. Крупнее всех оленей, каких Николай Сергеевич видел в упряжках и на пастбищах. Его рога, ещё не окостеневшие, покрытые бархатистой кожей, поднимались над головой, как две ветви Мирового Древа - Аал Луук Мас - и в их изгибах было что-то царственное, что-то, что не принадлежало этому миру. Шерсть его была серой, с серебристым отливом на боках и она блестела на солнце, как вода в ручье, как первый лёд на реке, как всё, что чисто и нетронуто. Он стоял неподвижно, и его копыта, широкие, раздвоенные, созданные для ходьбы по снегу и болоту, почти не касались земли, словно он был не зверем, а духом, принявшим звериный облик.

Но главное было не в этом. Главное было в том, что он не убегал.

Дикий олень - таба, как называли его якуты, при виде человека обычно исчезает раньше, чем ты успеваешь его разглядеть. Он чувствует приближение людей за версту и уходит бесшумно, как тень, как ветер, как сама тайга, которая не терпит чужаков. Этот стоял на месте. Стоял и смотрел на них. И в его больших тёмных глазах, влажных, блестящих, опушённых длинными ресницами, не было страха. Было что-то другое. Боль. И ожидание.

Туйаара замерла. Она смотрела на оленя, и лицо её менялось не резко, не вдруг, а постепенно, как меняется небо перед грозой. Сперва – удивление. Потом – узнавание. Потом – что-то ещё, глубокое и древнее, что шло не от ума, а от крови.

— Таба тойон - Господин олень, — прошептала она и голос её изменился. Стал ниже, мягче, словно она говорила не с оленем, а с самим лесом.

Она шагнула вперёд медленно, плавно, не делая резких движений. Олень не шелохнулся. Только повернул голову, следя за ней одним глазом и ноздри его раздувались, втягивая воздух. Он чуял её. Он читал её запах, как читают книгу, слой за слоем, нота за нотой: дым костра, хвоя, травы, которыми она обрабатывала рану, и что-то ещё, что-то неуловимое, что было только у неё.

— Тохтоо, тойонум - Стой, господин мой, — прошептала она, подходя ближе. — Мин эйиэхэ куһаҕаны оҥорбоппун - Я не сделаю тебе плохого.

Она была уже в нескольких шагах. Теперь она видела то, чего не видел Николай Сергеевич с расстояния. На правом боку оленя, чуть ниже лопатки, зияла рана. Неглубокая, но грязная, с запёкшейся кровью и прилипшей к шерсти хвоей. Кто-то стрелял в него. Возможно, охотник, возможно, браконьер, а возможно, просто человек, который увидел зверя и захотел убить, потому что так устроены люди: когда они видят что-то прекрасное, их первое желание – уничтожить. Пуля прошла по касательной, только задела бок, не затронув внутренностей, но рана воспалилась, края её покраснели и припухли и олень, должно быть, страдал от боли и лихорадки, потому что бока его тяжело вздымались, а дыхание было частым и хриплым.

— Ким эйигин итинник гыммытый? - Кто тебя так? — спросила она и в голосе её прозвенела сталь. Та самая сталь, которую она унаследовала от отца и которая просыпалась в ней каждый раз, когда она видела несправедливость.

Олень, конечно, не ответил. Но он склонил голову. Чуть-чуть, едва заметно и в этом движении было столько достоинства и столько покорности, что у Николая Сергеевича перехватило дыхание. Он стоял на краю поляны и смотрел, не решаясь подойти ближе. Он видел диких животных только в зоопарках и на страницах книг. Там они были экспонатами, объектами изучения, представителями вида Rangifer tarandus. Здесь, на поляне, среди трав и солнечного света, стоял не представитель вида. Здесь стоял таба – живой, страдающий, гордый.

Туйаара опустилась на колени рядом с оленем. Мох под её коленями прогнулся и из него выступила влага. Прозрачная, холодная, пахнущая землёй. Она достала из заплечного мешка тряпицу и пузырёк с настоем календулы, тем самым, которым обрабатывала свою царапину. Осторожно, едва касаясь, она очистила рану от грязи. Её пальцы двигались медленно, бережно, с той особой нежностью, какая бывает только у тех, кто знает, что боль –это не абстракция. Боль – это то, что чувствует живое существо, когда ему причиняют вред. И не важно, человек это или зверь. Боль одинакова для всех.

— Тулуй, тойонум, тулуй - Терпи, господин мой, терпи, — приговаривала она и голос её был мягким, как мех, как мох, как всё, что утешает и лечит. — Бааһыҥ ыраас буолуо, ол кэннэ үтүөрүөҥ - Рана твоя станет чистой и ты поправишься.

Она промыла рану настоем. Олень вздрогнул. Должно быть, жидкость обожгла воспалённую кожу, но он не отступил. Только шумно выдохнул через ноздри и пар от его дыхания поднялся в воздух, как дым от костра. Она наложила повязку. Не тугую, но плотную, чтобы в рану не попала грязь. И всё это время она говорила с ним не умолкая, не повышая голоса, а тем особым, напевным говором, каким говорят с детьми и со зверями, когда хотят успокоить.

Николай Сергеевич смотрел на неё и думал о том, сколько раз он видел подобные сцены в описаниях этнографов. «Якуты относятся к животным с особым почтением – писали они,– верят, что у каждого зверя есть дух-хозяин, иччи, и перед охотой приносят ему дары». Это были правильные слова. Академически верные. Но они совершенно не передавали того, что он видел сейчас. Не было никакого «отношения к животным». Было что-то другое. Была связь. Живая, настоящая, ощутимая как дыхание, как пульс, как ток крови. Она не относилась к оленю как к зверю. Она относилась к нему как к равному. Как к тойону, господину, хозяину этих мест, который оказался в беде и нуждался в помощи.

Он вспомнил, как она говорила ему тогда, на берегу Лены, после Ысыаха, когда они сидели у воды и небо было светлым, хотя время близилось к полуночи. «Перестать думать, что ты отдельно. Понять, что ты тоже часть». Тогда он понял это умом. Теперь он видел это воочию. Она была частью. Не метафорой, не философским концептом, а самой настоящей, живой частью этого леса, этой земли, этого мира. И олень признавал её своей. Поэтому и стоял неподвижно. Поэтому и терпел боль, пока её пальцы касались его раны.

— Ты можешь подойти, — сказала она, не оборачиваясь — Только медленно. Сэрэнэн - осторожно. Не делай резких движений. Он пугается резких.

Он подошёл на негнущихся, непослушных ногах, чувствуя себя огромным, неуклюжим, чужим. Олень скосил на него глаз. Влажный, блестящий, но не шелохнулся. Только ухо дёрнулось, отгоняя муху.

— Он не боится. — прошептал Николай Сергеевич и в его голосе было благоговение.— Боится. Но терпит. — Она закончила накладывать повязку и теперь сидела на пятках, глядя на оленя с тем спокойным удовлетворением, какое бывает у мастера, завершившего работу — Он понимает, что я помогаю. Звери всегда понимают. Они чувствуют намерение. Если ты идёшь к ним с добром, они знают. Если со злом, тоже знают. Это люди могут обмануть словами. Зверь – никогда.— Ты говоришь так, будто знаешь это.— Знаю. Меня учили. Ийэм үөрэппитэ - мать учила. Она говорила: «Когда идёшь по лесу, помни: ты не одна. За тобой смотрят. Деревья смотрят. Птицы смотрят. Звери смотрят. И если ты делаешь зло, они запоминают. Если делаешь добро, тоже запоминают. А потом, когда тебе нужна помощь, они приходят».— Она помолчала — Как волки на поляне. Помнишь?

Он помнил. Он никогда не забудет ту поляну, тот туман, тот крик, ту серую молнию, что вылетела из леса и встала между ней и смертью.

— Знаешь, почему он не убежал? — продолжала она — Потому что он знает людей. Он уже видел их. Тот, кто стрелял, он был человеком. А теперь пришла я, тоже человек. Но олень не спутал меня с тем, другим. Он различает. Звери всегда различают.— Как?— По запаху. По тому, как ты двигаешься. По тому, что у тебя внутри. — Она повернулась к нему и в её тёмных глазах плясали золотые искры, отражение солнца в траве — Если у тебя внутри злость, они чувствуют её за версту. Если спокойствие, то подходят близко. Если любовь – подходят вплотную.— И что у меня внутри?

Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, тем самым, от которого ему всегда становилось немного не по себе, потому что он чувствовал: она видит больше, чем показывает. Она видит то, что он сам в себе не видит.

— Много вопросов. Мало покоя. Но злости нет. И страха уже почти нет. Ты меняешься, учёнай - учёный.— Меняюсь?— Да. Тайга меняет тебя. Тыа киһини уларытар - лес меняет человека. Ты стал спокойнее. Тише. Раньше ты всё время говорил. Спрашивал. Записывал. Теперь слушаешь. Это хорошо.

Он хотел ответить что-то про научный метод, про наблюдение как основу этнографии, про то, что слушать – это главный навык полевого исследователя. Но слова застряли в горле. Потому что она была права. Он изменился. Он больше не был тем человеком, который вышел из Якутска два месяца назад с портфелем, набитым блокнотами и с головой, забитой теориями. Что-то ушло. Что-то пришло. И это что-то было больше, чем он сам. Больше, чем его наука. Больше, чем его прежняя жизнь.

— Ты права. — сказал он тихо — Я изменился. Я... я не знаю, как это объяснить. Как будто я всю жизнь смотрел на мир через окно. А теперь кто-то открыл ставни.— Это тайга открыла. Она всегда открывает тем, кто приходит с добрым сердцем. — Она поднялась с колен, отряхнула мох с одежды — Ты готов идти дальше?— Постараюсь. — Он выпрямился, но тут же поморщился: боль в груди вернулась, как только он перестал отвлекаться на оленя.

Олень, словно почувствовав его боль, повернул голову. Посмотрел на Николая Сергеевича долгим, внимательным взглядом. Потом перевёл взгляд на Туйаару. И вдруг... Медленно, величаво, с тем особым достоинством, какое бывает только у диких существ, не знающих упряжки, склонил перед ней голову.Когда олень склонил голову, Мичил прошептал:— Таба тойон сүгүрүйдэ - Господин олень поклонился. Это великий знак. Не каждый видит такое.

Это не был поклон в человеческом смысле. В нём не было подобострастия, не было униженности. Это был жест признания. Так старший приветствует младшего, в котором увидел равного. Так дух леса приветствует человека, который доказал, что достоин. Рога его, ещё бархатистые, качнулись в воздухе и солнечный свет скользнул по ним, как по струнам.

— Махтал, тойонум - Благодарю, господин мой, — сказала она и голос её дрогнул. Не от страха, не от слабости, а от того особого волнения, какое бывает, когда ты получаешь дар, которого не ждал.

Олень выпрямился. Сделал шаг к ней. Ещё один. И остановился, повернувшись боком так, словно предлагал что-то. Его спина была широкой, покрытой густой шерстью и на ней, между лопатками, виднелось светлое пятно, как отметина, как знак.

Она поняла.

— Господин олень готов нести нас. — сказала она. В голосе её прозвучало удивление, смешанное с благоговением — Он предлагает довезти нас до места.— Разве дикие олени... разве они так делают? — растерянно спросил Николай Сергеевич.— Нет. Не делают. Но он не просто олень. — Она посмотрела на зверя и в глазах её было знание. То самое, которое не берётся из книг, а передаётся от матери к дочери, от отца к сыну, от предков к потомкам. — Он таба иччитэ – дух-хозяин оленей. Или, может быть, посланник Баай Байаная, духа тайги. Я не знаю точно. Но если он предлагает, мы должны принять.— Почему?— Потому что отказаться от дара тайги – значит обидеть тайгу. А обиженная тайга не пускает дальше. Она закрывается. И тогда ты можешь идти хоть сто дней, всё равно не дойдёшь. Будешь ходить кругами, пока не кончится еда.

Она подошла к оленю. Положила руку ему на спину мягко, почти невесомо, как кладут руку на плечо друга. Он не шелохнулся. Тогда она легко, одним текучим движением, перекинула ногу через его спину и села. Не так, как садятся на лошадь, а как садятся на землю, на траву, на всё, что живо и принимает тебя.

— Садись сзади. — сказала она Николаю Сергеевичу — Держись за меня. Крепко. Күүскүк тут - держись сильно.

Он подошёл неуверенно, неловко, чувствуя себя огромным, неуклюжим, безнадёжно городским рядом с этим лесным созданием, которое дышало в одном ритме с тайгой. Вблизи олень казался ещё больше. От него пахло травой, землёй и чем-то диким, первозданным, как от самой тайги, как от ветра, который никогда не касался человеческого жилья. Николай Сергеевич сел позади Туйаары и сперва его руки повисли в воздухе. Он не знал, можно ли касаться её, можно ли держаться за неё, не нарушит ли он какую-то границу, которую сам же и провёл. Но она сказала «Держись», и он обхватил её за талию. Сперва робко, едва касаясь, потом крепче, когда олень сделал первый шаг и его тело качнулось в непривычном ритме.

Олень двинулся вперёд.

Он шёл не быстро, не медленно, а с той плавной, текучей грацией, какая бывает только у северных оленей, которые не знают упряжки, не знают седла, не знают человеческой воли. Его копыта мягко ступали по мху, не оставляя следов, словно он был не зверем, а духом. Солнечный свет падал на его спину, на его рога, на его серебристую шерсть и в этом свете он казался сотканным из золота и воздуха.

Они ехали через тайгу и мир вокруг раскрывался перед ними, как страницы книги, которую Николай Сергеевич не умел читать, но которую чувствовал всем сердцем.

Он видел, как солнечный свет просачивается сквозь кроны лиственниц не сплошным потоком, а тонкими, дрожащими нитями, похожими на золотую пряжу, которую кто-то развесил между ветвями. Он видел, как эти нити касаются земли и зажигают на мху крошечные искры и искры эти были каплями росы, ещё не высохшей после утреннего тумана. Он видел, как папоротники разворачивают свои листья. Медленно, почти незаметно для глаза, но если смотреть долго, можно было заметить движение, похожее на дыхание. Он видел, как белка перепрыгивает с ветки на ветку и её рыжий хвост мелькает в зелени, как маленькое пламя, как уот - огонь, заключённый в звериное тело.

Он слышал, как поют птицы. Не те, что в городе, не воробьи и не голуби, а другие, с голосами чистыми и звонкими, как горный ручей. Где-то в вышине заливался дрозд. Его трель была сложной, многоколенной, как старинная мелодия и в ней слышались и радость, и печаль, и что-то ещё, что не описать словами. Где-то в стороне отзывалась кукушка. Её голос был ровным, размеренным, как биение сердца и она отсчитывала годы: один, два, три, четыре... Николай Сергеевич не считал. Ему не хотелось знать, сколько лет ему осталось. Ему хотелось просто слушать.

Он чувствовал под ладонями тепло её тела. Не обжигающее, не жаркое, а ровное, спокойное, как тепло печи, которую хорошо натопили. Он чувствовал, как она дышит. Размеренно, глубоко, в ритме с тайгой, в ритме с оленем, в ритме с миром. И он вдруг понял, что дышит с ней в одном ритме. Что его дыхание подстроилось под её – само, без усилия, без мысли. Так подстраиваются струны одного инструмента под другой, когда они настроены на одну ноту.

— Почему здесь так красиво? — спросил он тихо, почти шёпотом, сам не зная, к кому обращается. К ней, к оленю, к тайге, к самому себе.— Потому что здесь всё живое, — ответила Туйаара, не оборачиваясь. Голос её звучал мягко, но не сонно, скорее, как голос человека, который говорит о том, что знает давно и глубоко. — Каждое дерево. Каждый камень. Каждый ручей. У каждого есть иччи – дух-хозяин. И когда ты идёшь с добрым сердцем, они открываются тебе. Показывают свою красоту. А когда со злым – закрываются. И ты видишь только лес. Просто лес. Деревья и кусты. Ничего больше.— А что вижу я?— Ты? — она на мгновение обернулась и он увидел её профиль: высокую скулу, тёмный глаз, уголок губ, тронутый тенью улыбки. — Ты уже не видишь просто лес. Я знаю. Я чувствую.

Олень шёл вперёд и деревья расступались перед ним, словно приветствуя. Ветви отводились в стороны, пропуская и смыкались за спиной, как вода за кормой лодки. Где-то в вышине прокричал ворон. Его крик был резким, гортанным и он разнёсся над тайгой, как зов, на который никто не ответил, но все услышали. Где-то в стороне протрубил лось. Низко, протяжно, словно здороваясь. И этот звук был таким глубоким, таким мощным, что казалось, сама земля гудит в ответ.

Николай Сергеевич вдруг понял. Он больше не хочет возвращаться в Ленинград.

Эта мысль пришла неожиданно, не как удар, не как озарение, а тихо, спокойно, как приходит вечер после долгого дня. Она просто оказалась в нём и он принял её, как принимают неизбежное. Он подумал о своей комнате в коммуналке на Васильевском острове, в старом доме с облупившейся лепниной и видом на Неву. О книгах, ровными рядами стоящих на полках. Сотни, тысячи книг, которые он собирал всю жизнь и которые теперь казались ему чужими. О кафедре, где он читал лекции студентам, записывающим за ним каждое слово, но не понимающим главного. О коллегах, которые считали его чудаком и ждали, когда он наконец остепенится. Вся эта жизнь была далеко, не в верстах, а во времени. Как будто он прожил её в прошлом веке, а теперь начинал новую. И в этой новой жизни не было места лекциям и кафедрам. В ней было место только этому лесу, этому свету, этой женщине, чьё дыхание он чувствовал под своими ладонями.

Он закрыл глаза. Вдохнул запах тайги полной грудью, глубоко, как не дышал никогда раньше. Воздух был сладким. Он пах хвоей, пах мхом, пах чем-то неуловимым, что бывает только в начале лета, когда всё цветёт и всё живо. И боль в груди, мучившая его весь день, на мгновение отступила. Не прошла, а именно отступила, словно тайга решила дать ему передышку.

Он открыл глаза. Мичил шёл позади оленя и его лицо было тёмным, но не от загара, а от чего-то другого, что шло изнутри. Он смотрел на них, на Туйаару, на Николая, на оленя и в его взгляде было что-то, чего Николай Сергеевич не мог разобрать. Не злость. Не зависть. Скорее тоска. Тоска человека, который видит то, чего у него никогда не будет.

Олень шёл вперёд. Тайга дышала. И в этом дыхании, в этом ритме, в этом покое было что-то такое, отчего Николаю Сергеевичу захотелось плакать. Не от горя. От красоты. От той особенной, пронзительной красоты, которая ранит сердце и исцеляет его одновременно.

Он прижался щекой к спине Туйаары и закрыл глаза. И ему показалось, или это было на самом деле? – что она на мгновение накрыла его руку своей. Тёплой. Живой. Настоящей.

Олень шёл вперёд, унося их в глубину тайги, туда, где ждал отец, и песня, и смерть, и возрождение. И всё это было ещё впереди. Но сейчас, в этот миг, не было ничего, кроме света, тишины и дыхания. Одного на двоих.

К вечеру они достигли подножия первого из Кисиляхских столбов.

Олень остановился. Туйаара легко спрыгнула на землю, погладила его по шее долгим, благодарным движением. Николай Сергеевич спустился следом, чувствуя, как ноги дрожат после долгой езды. Мичил стоял поодаль и молчал.

Олень постоял мгновение, глядя на Туйаару своими тёмными, всё понимающими глазами. Потом развернулся и исчез между деревьями бесшумно, как и появился. Только повязка на боку белела в сумерках, как знак, как обещание, как память.

— Махтал, тойонум - Благодарю, господин мой, — прошептала Туйаара ему вслед. И ветер подхватил её слова и унёс в тайгу, туда, где всё живо и всё помнит.

Вечер опустился на тайгу тихо, как опускается на плечи старый, разношенный плащ – мягко, привычно, без резких движений. Солнце уже скрылось за каменными великанами, но небо ещё светилось розовым на западе, лиловым в зените, бледно-голубым на востоке. Костер горел ровно и дым поднимался столбом в неподвижном воздухе. Все молчали. Усталость долгого дня, когда они сначала шли через тайгу, потом встретили раненого оленя, а потом ехали на нём до подножия Кисиляхских столбов – эта усталость наконец взяла своё и говорить не хотелось. Хотелось просто сидеть и смотреть на огонь.

И тогда Туйаара достала хомус.

Он лежал в её заплечном мешке, завёрнутый в промасленную кожу. Небольшой, железный, с язычком посередине и двумя дужками по бокам. Она не доставала его с самого Якутска. Не было повода. Не было настроения. Не было той особенной тишины, в которой хомус звучит лучше всего. Теперь эта тишина настала.

Она протёрла его краем рубахи, бережно, почти нежно, – поднесла к губам и прижала к зубам. Закрыла глаза. И ударила пальцем по язычку.

Звук родился негромкий, низкий, вибрирующий, похожий на гул далёкого водопада. Он заполнил поляну не сразу, а постепенно, как вода заполняет чашу: капля за каплей, нота за нотой. Туйаара дышала в такт музыке и хомус дышал вместе с ней. Его голос то взлетал высоко, как крик птицы, то опускался в самые глубины, туда, где земля встречается с водой.

Николай Сергеевич замер. Он видел хомус раньше. В музеях, в витринах, под стеклом. Экспонат. Артефакт. Объект этнического изучения. Но то, что он слышал сейчас, не имело ничего общего с музейными витринами. Это было живо. Это дышало. Это пело на языке, который был старше слов, старше музыки, старше самого времени.

Он смотрел на Туйаару и не узнавал её. Нет, не так – узнавал, но по-новому. Её пальцы, привыкшие держать молот и нож, двигались с удивительной, неожиданной нежностью. Её лицо, обычно строгое, собранное, стало другим. Открытым, беззащитным, словно музыка сняла с неё ту броню, которую она носила каждый день. Она не играла, она разговаривала. С духами. С предками. С тайгой. С тем, кто мог слышать.

Мичил смотрел на неё иначе. Он видел этот хомус раньше. Он знал, откуда он. Этот хомус принадлежал её отцу. Тот сделал его сам, в своей кузнице, много лет назад и звук его был особенным. Не таким, как у других хомусов. Более глубоким. Более тёмным. Более... личным.

Он смотрел, как она играет и что-то внутри него разжималось. Та самая струна, что была натянута до предела все эти дни, все эти годы, вдруг ослабла. На мгновение. На короткое, хрупкое мгновение.

А потом она закончила. Последняя нота растворилась в воздухе и тишина, наступившая после неё, была не пустой – полной. Такой тишиной наполняется дом, когда в нём закончили петь.

Николай Сергеевич выдохнул. Он сам не заметил, что задержал дыхание. Мичил закрыл глаза и сидел так, не шевелясь. Туйаара опустила хомус на колени и долго молчала.

— Что это было? — спросил Николай Сергеевич тихо, почти шёпотом.— Хомус. — ответила она — Голос железа. Голос духов.— Я никогда не слышал ничего подобного. Это... – он запнулся, подыскивая слово — Это как будто сама тайга говорит.— Так и есть. Хомус не играет. Он говорит. Нужно только уметь слушать.— А о чём он говорит?— О разном. О ветре. О воде. О тех, кто ушёл. О тех, кто ещё не пришёл. — Она провела пальцем по железной дужке — Мой отец сделал его, когда мне было пять лет. Он говорил: «Хомус – это не инструмент. Это мост. Между мирами. Между людьми. Между живыми и мёртвыми. Когда ты играешь, ты не одна. С тобой все, кто был до тебя».— И ты чувствуешь это? Когда играешь?— Да. — Она подняла глаза и в них отражался огонь — Особенно здесь. Особенно сейчас.

Мичил открыл глаза. Посмотрел на неё. На хомус в её руках. На свои пальцы, которые когда-то тоже держали этот хомус давно, в детстве, когда отец Туйаары ещё не ушёл в тайгу, а сидел у очага и учил их обоих. Он помнил, как старый кузнец говорил: «Хомус – это не для развлечения. Хомус – это для разговора. С духами. С собой. С теми, кто далеко. Если ты не готов говорить, не бери его в руки. Если готов, он сам тебе ответит».

Мичил не брал хомус в руки уже много лет. Он боялся. Боялся, что хомус спросит его о чём-то, на что он не хочет отвечать. Боялся, что духи заговорят с ним и он услышит то, что не готов услышать. Боялся, что в голосе железа он узнает голос деда.

— Сыграй ещё.— попросил Николай Сергеевич.

Туйаара покачала головой.

— Нет. Хомус не играют по заказу. Он сам решает, когда говорить. Сегодня он сказал всё, что хотел.

Она завернула хомус в промасленную кожу и убрала обратно в мешок. Николай Сергеевич смотрел на неё и думал о том, что этот маленький кусочек железа, согнутый и неказистый, хранит в себе больше мудрости, чем все книги, которые он прочитал за свою жизнь. Потому что книги можно прочитать и забыть. А голос хомуса остаётся в тебе навсегда. Как песня. Как память. Как любовь.

Костер догорал. Мичил подбросил ещё веток — беззвучно, не говоря ни слова. Искры взлетели в небо и погасли. Тайга вокруг молчала. Но в этой тишине, если прислушаться, ещё звучал тот самый голос. Низкий, вибрирующий, похожий на гул далёкого водопада. Голос железа. Голос духов. Голос того, что было и того, что будет.

Николай сидел с блокнотом на коленях и что-то писал. Как обычно торопливо, прикусив губу от усердия. Туйаара подошла незаметно, она вообще ходила неслышно, как все лесные люди, и заглянула через плечо. На странице было написано по-якутски, кириллицей, с ошибками: «Таба тойон - господин олень. Кырынаас - горностай. Иччи – дух-хозяин. Сата - камень духов. Хаппыыстаах - царапина.»

— Ты записываешь. — сказала она.

Он вздрогнул. Не ожидал, что она стоит за спиной.

— Барытын - Всё. — ответил он, закрывая блокнот — Чтобы не забыть.— Маннык тыллар умнуллубаттар - Такие слова не забываются.— Мин умнуом - Я забуду. — Голос его был тихим, но в нём прозвучало что-то, чего она не ожидала. Печаль. Смирение. — Мин барытын умнан кэбиһэбин - Я всё забываю. Лица. Имена. Города. Я думал, что записываю для науки. А теперь думаю, может, для себя. Чтобы вспомнить, когда вернусь.— Эн төннүөххүн баҕараҕын дуо? - Ты хочешь вернуться?

Он долго молчал. Потом сказал:

— Билбэппин - Не знаю.

И она почему-то поняла. Это «не знаю» – самое честное, что он сказал за всё время.

Вскоре к ним вернулся Мичил. Они сидели у костра и разговор сам собой перешёл на прошлое. Так бывает в долгих походах: сперва говоришь о деле, потом о погоде, потом о еде, а потом вдруг о том, что было давно и что, казалось, забыто. Николай Сергеевич расспрашивал, он всегда расспрашивал, такова была его натура, неутолимая, жадная до чужого опыта и на этот раз он спросил Туйаару о детстве. О том, как она росла. О том, кто были её друзья.

Она рассказывала. Негромко, спокойно, без той настороженности, какая была в ней раньше. Она привыкла к нему. Привыкла к его вопросам. К его очкам, запотевающим на морозе. К его блокноту, который он всё реже доставал. К его голосу, мягкому, с акцентом, но всё более уверенному.

Она рассказывала о том, как училась читать следы. Как отец впервые взял её на охоту. Как они ходили на Лену смотреть ледоход, она и Мичил. Имя сорвалось с губ само собой, без усилия, без задней мысли. Просто часть истории. Просто часть прошлого.

— Он тогда смеялся. — сказала она и в голосе её прозвучала особая теплота — Он вообще часто смеялся в детстве. У него был такой смех громкий, заливистый, как ручей весной. Ты, наверное, уже не помнишь. — добавила она, поворачиваясь к Мичилу — А я помню.

И тут он встал.

Не просто поднялся. Встал. Резко, рывком, словно его ударило током. Словно слова, сказанные ею, были не словами, а ножом, который вошёл в незажившую рану. Лицо его изменилось. Не исказилось, а именно изменилось, как меняется вода в озере, когда налетает шквал. Только что была спокойной и вот уже тёмная, бурлящая, готовая поглотить всё, что попадёт в неё.

— Хватит.

Голос его был чужим. Не громким. Сдавленным, как будто слова выходили не из горла, а из самой глубины, из того места, где хранится то, что мы не хотим показывать никому.

Все замерли. Даже костёр, казалось, притих. Даже ветер перестал шуметь в кронах.

— Почему ты так? — спросила Туйаара. Голос её был спокойным. Слишком спокойным, как у человека, который знает, что рядом с ним бушует буря и пытается не разбудить её ещё больше.— Я не тот человек. — Он говорил отрывисто, глотая слова, и каждое из них падало в тишину, как камень — Не тот мальчик. Не тот смех. Не та жизнь. Всё ушло. Всё.

Он замолчал. Тяжело дышал, как после долгого бега. Пальцы его сжимались и разжимались машинально, бессознательно.

— Я знаю, ты пытаешься меня понять. — Теперь он смотрел прямо на неё. В его тёмных глазах горел тот самый огонь, который она видела в детстве, но теперь этот огонь был не тёплым. Он был обжигающим —Ты никогда не понимала. Никогда. Ты была добра. Ты была сильна. Ты любила. А я... я...

Он не договорил. Мотнул головой. Резко, как зверь, отгоняющий муху. Развернулся и пошёл прочь, в темноту, туда, где кончался свет костра и начиналась тайга.

Туйаара смотрела ему вслед. Она могла бы догнать его. Могла бы окликнуть. Могла бы попытаться, как пыталась тогда, в детстве, когда он падал и она подавала ему руку. Но сейчас она не сделала этого. Потому что не знала, как. Потому что он не просил. Потому что его травма была его крепостью, и он не впускал туда никого.

Даже её. Особенно её.

Она сидела у костра и смотрела в темноту, куда он ушёл. И впервые за всё время почувствовала: между ними не просто расстояние. Между ними пропасть. И пропасть эта была не в земле, не в тайге, не в мирах. Она была внутри. В нём. В ней. В том, что они не могли сказать друг другу и уже никогда не скажут.

А на нижней ветке старой лиственницы, что росла у подножия каменного великана, сидел горностай. Он появился неслышно, как появляются только звери, привыкшие быть незамеченными. Его белая шёрстка серебрилась в сумерках, а чёрный кончик хвоста подрагивал, словно он вёл безмолвный счёт чему-то. Он смотрел на Николая Сергеевича. На то, как тот держится за грудь, как тяжело опускается на поваленный ствол, как прикрывает глаза. Горностай видел всё. Видел, как Мичил отошёл в сторону и, думая, что за ним никто не наблюдает, вытряхнул что-то из маленького кожаного мешочка в ладонь. Видел, как он разжал пальцы и позволил ветру унести сухие лепестки морошки. Видел, как Туйаара опустилась рядом с Николаем Сергеевичем и положила руку ему на лоб.

Горностай сидел неподвижно и его чёрные глаза отражали догорающий закат. Он был здесь с самого начала. С того утра, когда они вышли из наслега и он перебежал им дорогу. Он следовал за ними через Лену, через Чочур-Муран, через тайгу. Он был свидетелем. Он был стражем. Он был тем, кто смотрит и помнит, когда все остальные забывают.

— Кырынаас — прошептала Туйаара, заметив его. — Ты всё ещё здесь.

Горностай склонил голову набок – ни да, ни нет, просто движение, которое могло означать что угодно. А потом спрыгнул с ветки и исчез в темноте, чтобы появиться снова, когда придёт время.