Глава 3. Город мамонтовых костей

В Якутск они вошли в первых числах Мая, когда снег уже сошёл с холмов, но на реке ещё держался лёд. Серый, пористый, готовый треснуть в любую минуту. Лена дышала тяжело, как больной, которому обещали выздоровление к лету. У пристаней уже стояли первые баржи и грузчики в промасленных фуфайках и перетаскивали тюки с товаром, ругаясь по-русски и по-якутски вперемешку. Этот смешанный говор был для Якутска тем же, чем запах рыбы и смолы: частью жизни и того особого уклада, который не спутаешь ни с каким другим местом на земле. Они вошли с южной стороны, через Залог – так называли в городе низину у реки, где издавна селился пришлый люд. Купцы, ссыльные, мастеровые, беглые, искатели удачи и те, кто уже нашёл её и теперь не знал, что с ней делать. Дорога здесь подходила к самой Лене и вдоль неё тянулись пристани, склады, постоялые дворы с кривыми заборами и вывесками, выцветшими на солнце до полной нечитаемости. Пахло рыбой, мокрым деревом и дымом. Тем особым речным дымом, который не спутаешь с таёжным, потому что в тайге дым от костра, а здесь от печей, от самоваров, от кузнечных горнов, от сотен человеческих жизней, спрессованных на клочке земли между рекой и вечной мерзлотой.

Где-то выше, на холме, угадывались очертания старого острога. Деревянные башни, почерневшие от времени и дождей, с бойницами, которые уже двести лет как не видели врага, но всё ещё смотрели на реку с тем особым прищуром, какой бывает только у старых крепостей. Не угрожая, но напоминая. Рядом с острогом белела колокольня, каменная, приземистая, похожая на свечу, которую забыли зажечь. А вокруг, насколько хватало глаз, раскинулся деревянный город. Дома, заборы, тротуары, церкви и всё это было вырезано, вырублено, пригнано одно к одному с тем особым пониманием материала, которое бывает только у народов, живущих в лесу.

Якутск был почти весь деревянный. Не по бедности, а по логике места. Камень здесь был пришлым, чужим, его везли издалека, а дерево росло везде и строительство из него было не ремеслом, а продолжением леса, его естественным переходом в человеческое жильё. Кое-где попадались каменные здания, Русско-Азиатский банк с гранитным фасадом, дом губернатора с облезшей штукатуркой, здание училища, где теперь размещался какой-то советский комитет с длинной аббревиатурой, но они казались чужеродными, как заплаты на старом тулупе. Вроде бы и нужны, а глаз режут.

Был Май. Месяц, который в Якутии ещё не весна в русском понимании, но уже и не зима. Снег лежал только в глубоких оврагах, куда не доставало солнце. Деревья стояли голые, но почки на них уже набухли. Ещё неделя и всё вокруг зазеленеет, зацветёт, запоёт на тысячу голосов, но пока природа медлила, словно собираясь с силами перед последним рывком.

Они шли по деревянным тротуарам и доски прогибались под их ногами привычно, по-домашнему, как прогибаются половицы в доме, где прожили всю жизнь. Николай Сергеевич шёл и оживал на глазах. Он узнавал улицы, как узнают старых знакомых, с которыми не виделся много лет, но которые не изменились – только морщин прибавилось, только краска облупилась. Вот здесь, на углу, он покупал табак у китайца-торговца, который улыбался так, будто знал о тебе что-то, чего ты сам о себе не знаешь. Вот здесь, в этом доме с зелёными ставнями, жил ссыльный поляк, учивший его якутскому языку по вечерам и рассказывавший о восстании, которое он проиграл, но не считал поражением. Вот здесь, на скамейке у бывшего гостиного двора, он записывал легенду о том, как Лена стала рекой, от старухи, которая говорила по-русски с таким акцентом, что половину слов приходилось угадывать, но вторая половина стоила всех угадываний.

Туйаара видела его оживление и понимала его, но не разделяла. Для неё город был чужим. Не враждебным, а именно чужим, как одежда с чужого плеча. Вроде бы греет, вроде бы сидит, а всё равно чувствуешь, что не твоё. Она выросла в наслеге, где дома стоят редко, где между юртами гуляет ветер и где каждый человек на виду. Здесь же люди жили тесно, плечом к плечу и от этой тесноты ей становилось не по себе. Не из страха, а из ощущения, что она не умеет жить так близко к чужим.

— Здесь всё на костях стоит. — сказала она негромко, ни к кому не обращаясь.

Николай Сергеевич обернулся.

— В каком смысле?— В прямом. Под городом мамонты. Целые кладбища. Когда купцы начинали рыть погреба, находили бивни. Огромные, изогнутые, как лук. Говорят, тут раньше было море. Или тундра. Или что-то ещё, чему нет названия. Мамонты приходили сюда умирать. А потом пришли люди и построили город. Теперь мамонты лежат под домами и ждут.— Чего ждут?— Когда их позовут. Когда придёт тот, кто вспомнит их имена.

Он хотел что-то записать, но осёкся. Она не шутила и не рассказывала легенду. Она говорила о том, во что верит. Или, может быть, не верит, а знает. Есть разница между верой и знанием. Вера – это то, что выбираешь ты. Знание – то, что выбирает тебя. Эту разницу он начинал чувствовать только теперь, на исходе второго месяца в тайге и чувствовал её кожей так же, как чувствовал приближение холода или перемену ветра.

— Вы серьёзно?— А вы думаете, город может стоять на пустоте? Всё стоит на чём-то. В Ленинграде вашем, на болоте и костях тех, кто его строил. Здесь на костях мамонтов. Разница только в том, что мы про это помним. А вы забыли.

Мичил, шедший последним, усмехнулся беззвучно, одними уголками губ. Так усмехается человек, который давно понял то, до чего другие только начинают додумываться и не считает нужным объяснять.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

На постой они остановились в доме дальней родственницы Мичила – старой Айталы, вдовы, державшей небольшой постоялый двор у реки, в том месте, где Залог переходил в более тихие, жилые кварталы. Дом её был из тех, что называют «русско-якутскими». Печь русская, а окна низкие, по-якутски. Крыльцо с резьбой, а на чердаке берестяные короба с припасами. Икона в красном углу, а над дверью пучок засушенных трав, отгоняющих злых духов. Вдова Айталы была из тех, кто принял новую власть без сопротивления, но и без восторга.

— Начальники приходят и уходят, – говорила она, разливая чай – а Лена течёт.

Туйааре она отвела маленькую комнатушку с окном на реку. Вечером, когда город затих и только собаки перекликались где-то на окраинах, Туйаара села у окна и стала смотреть на воду. Лена здесь была шире, чем в её родном наслеге. Такая широкая, что противоположный берег едва угадывался в сумерках. Она текла медленно, тяжело, как будто несла на себе не только воду, но и время, память и всё, что люди бросили в неё за тысячу лет. Туйаара подумала о том, что река, это, может быть, единственное, что не меняется. Города горят и отстраиваются заново, люди рождаются и умирают, языки забываются, песни теряются, а река всё течёт и течёт и будет течь, когда никого из них не останется. Это было не грустно. Это было утешительно.

Она достала из нагрудного кармана мешочек с сата. Камень был тёплым. Всегда тёплым. Она сжала его в ладони и подумала о том, что тепло – это, возможно, единственное, что связывает живых и мёртвых. Не память. Память подводит, стирается, искажается. Не слова. Слова ветшают. А тепло. Тепло руки, тепло камня, тепло огня, тепло земли на склоне Чочур-Мурана. Тепло – это доказательство того, что ты жив. И того, что тот, кого ты любишь, тоже был жив когда-то.

В дверь постучали. Вошла Айталы. Тихо, как входят в комнату, где спит ребёнок или умирает старик. Села на край кровати. Долго молчала, глядя не на Туйаару, а в окно, на реку.

— Ты ищешь отца. — сказала она наконец — Это хорошо. Плохо, когда не ищут.— Вы знали его?— Нет. Но я знаю таких, как он. Тех, кого позвала тайга. Они уходят не потому что хотят уйти. Они уходят, потому что кто-то должен. Кто-то должен сторожить границу.— Границу между чем?— Между тем, что было и тем, что будет. Между теми, кто ещё помнит и теми, кто уже забыл. Между живыми и мёртвыми. — Она помолчала — Ты знаешь, почему старики уходят в тайгу умирать? Не потому что не хотят быть обузой. Потому что смерть — это тоже работа. Кто-то должен умереть правильно. Не в больнице, не под капельницей, не с чужими людьми вокруг. А один, лицом к востоку, глядя на солнце. Чтобы душа вышла легко, как пар изо рта на морозе. Твой отец, может быть, ушёл не умирать. Может быть, он ушёл учиться умирать. Это разница.

Туйаара молчала. Слова вдовы ложились куда-то глубоко, не в ум, а в то место, где сата лежал у сердца и тепло от них расходилось по телу, не обжигающее, а ровное, как от печи, которую хорошо натопили.

— Ты боишься? — спросила Айталы.— Нет.— Это плохо. Тот, кто не боится, не понимает, куда идёт. А тот, кто не понимает — не готов. Бойся. Но иди.

Она встала и вышла так же тихо, как вошла. Туйаара осталась одна у окна и Лена текла перед ней огромная, тёмная, равнодушная ко всему, кроме собственного движения.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Утром они пошли на рынок.

Рынок в Якутске был местом особым. Здесь смешивалось всё! Русские и якуты, ссыльные и местные, староверы с бородами до пояса и комсомольцы с красными повязками на рукавах, китайцы-торговцы и эвенки-охотники, приехавшие за солью и порохом. Крики торговцев мешались с ржанием лошадей, запах копчёной рыбы с запахом свежего хлеба и над всем этим висел гул человеческих голосов – многоголосый, живой, как хоровод, только без порядка. На рынке старуха, торгующая мукой, вдруг шикнула на мальчишку, который насвистывал что-то весёлое. — Ысыыһыма - Не свисти! Денег не будет. Разве тебя не учили?

Когда этнограф и Мичил покупали соль и муку у рыжеволосого якута с выцветшими глазами, Николай Сергеевич решился на большее. Он хотел спросить цену и спросил, но перепутал числа. Вместо «түөрт» - четыре, сказал «түүрт», что ничего не значило, а вместо «уон» - десять, сказал «уот», что означало «огонь».

Старик расхохотался громко, раскатисто, запрокинув голову. Смех у него был такой, что прохожие оборачивались.

— Ты знаешь якутский, учёный! — сказал он, отсмеявшись — Но плохо. Очень плохо. «Уот» это огонь. А «уон» это десять. Ты хочешь купить у меня огоня?— Мин үөрэнэбин - Я учусь. — ответил Николай Сергеевич и это прозвучало так искренне, так беззащитно, что старик перестал смеяться.— Учишься, это хорошо. Редко кто учится. Все хотят, чтобы мы говорили по-русски. А ты хочешь говорить по-нашему. Үчүгэй - Хорошо. — Он протянул ему мешочек с солью — Бери. За старание.

В это же время Туйаара покупала муку у старого якута, который торговал здесь, по его словам, «с тех пор, как царя ещё не скинули, а Лена ещё не вышла из берегов в последний раз». Он отвешивал деревянным совком и каждое его движение было медленным, точным, как у человека, который не привык спешить, потому что спешка это для тех, кто не уверен в завтрашнем дне, а он был уверен - завтра будет рынок, послезавтра будет рынок и через год, тоже будет рынок и он будет стоять здесь с тем же совком и той же мукой.

— Далеко идёшь, дочка? — спросил он, не прекращая взвешивать.— В верховья Амги.— За стариком?

Она замерла. Откуда он знал? Но мужчина уже продолжал, не дожидаясь ответа:

— Многие ходят. Мало кто доходит. Лес там другой. Он не пускает тех, кто идёт из праздного любопытства. А ты зачем идёшь?— За отцом.— За отцом.. это можно. — Он помолчал — Отец это серьёзно. Без отца человек как дерево без сердцевины. Снаружи вроде целое, а внутри труха. Как говорится – Силиһэ суох мас үүммэт, что означает – Дерево без корня не растет. Ты найди его. Только помни: тот, кого ты найдёшь, может оказаться не тем, кого ты искала. Это не плохо. Это просто жизнь.— Вы знали моего отца?— Я знал многих отцов. – Он наконец поднял глаза. Они были старые, выцветшие, но не мутные, а ясные, как небо в Октябре — Передай ему вот это.

Он достал откуда-то из-под прилавка маленький кожаный мешочек. Такой же, как тот, что лежал у Туйаары на груди. Протянул ей.

— Что это?— Сата. Второй камень. У тебя уже есть один, я вижу, он греет тебя. Но один камень – это только тепло. Два камня – это ветер. Когда ветер и тепло встречаются, рождается огонь. А огонь – это то, что тебе понадобится.— Для чего?— Для того, что будет. — Он отвернулся к следующему покупателю, давая понять, что разговор окончен.

Туйаара взяла мешочек. Он был лёгким, почти невесомым, но внутри что-то перекатывалось. Маленькое, твёрдое, тёплое. Она положила его в нагрудный карман, рядом с первым сата и почувствовала, как тепло удвоилось. Или ей показалось. Но она знала, что такие вещи не кажутся.

Мичил, стоявший поодаль, видел эту сцену. Он не подошёл. Не спросил, что сказал старик. Но Туйаара заметила, как изменилось его лицо – на мгновение, на долю секунды, прежде чем он снова надел маску спокойствия. Что-то мелькнуло в его глазах. Что-то похожее на страх. Не тот страх, что бывает перед опасностью, а другой, тот, что бывает перед неизбежностью. Перед тем, что ты не можешь остановить, но обязан попытаться.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Май пролетел незаметно, а за ним наступил Июнь.

Николай Сергеевич пропадал в архивах. В маленькой комнате при бывшем училище, где хранились бумаги Якутского отдела Русского географического общества. Он переписывал тексты олонхо, записанные до него другими этнографами и с удивлением обнаруживал, что тексты эти – мёртвые. Слова были те же, что пели старики в наслегах. Те же богатыри, те же битвы, те же путешествия между мирами. Но в этих бумажных словах не было дыхания. Не было ритма. Не было того низкого, утробного гула, который поднимается от земли, когда сто человек идут по кругу. Он читал и понимал: записать песню – не значит сохранить её. Сохранить – значит спеть. А петь было некому.

Туйаара искала сведения об отце. Она обошла всех, кто мог его знать: старых охотников, торговавших на рынке, ссыльных, что жили в городе уже по десять-пятнадцать лет и даже председателя сельсовета, оказавшегося в Якутске по каким-то делам. Никто ничего не знал. Вернее, знали, но не говорили. Она чувствовала это по тому, как люди отводили взгляд, как замолкали, когда она называла имя отца. Он стал чем-то вроде призрака. Все о нём слышали, но никто не видел. И от этого он казался ещё более живым. Тот, кого никто не видел, может быть где угодно.

Мичил исчезал. Иногда на день, иногда на два. Возвращался молчаливый, с потемневшим лицом и на расспросы отвечал односложно: «По делам». Какие дела могли быть у него в городе, он не объяснял, а она не спрашивала. Между ними установилось молчаливое соглашение – не лезть друг другу в душу. Но иногда, проходя мимо его комнаты, она слышала, как он разговаривает сам с собой, не бормочет, а именно разговаривает, словно отвечает кому-то невидимому. И тогда ей вспоминались слова старухи на рынке: «У него тень не на месте».

В середине июня по городу пополз слух. На окраине, у старой берёзовой рощи, будут праздновать Ысыах. Не официальный, ибо власть не поощряла «религиозные пережитки», а тайный, народный, какой праздновали испокон веков, не спрашивая разрешения у верхов.

И вот настал день летнего солнцестояния.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Вечер, дальняя окраина Якутска, старая берёзовая роща на высоком берегу Лены.

Они пришли на закате, но закат в этот день не спешил уходить.

Солнце висело над горизонтом – огромное, розово-золотое, расплескавшееся по небу так щедро, словно оно знало, что этой ночью спать не будут. Его лучи, длинные и косые, пронизывали берёзовую рощу насквозь и каждый ствол, каждая ветка, каждый лист светились изнутри, будто в них горел свой собственный, отдельный огонь. Свет этот был не просто светом, он был живым. Он дышал, пульсировал, переливался, как вода в ручье и казалось, что если прислушаться, можно услышать его голос – тихий, ласковый, обещающий.

Поляна на высоком берегу Лены была огромной. Такой огромной, что, стоя на одном её краю, ты не видел другого. Только море травы, колышущейся под ветром и море голов, колышущихся в такт. Земля здесь была утоптана поколениями. Сотни, тысячи ног танцевали на ней год за годом, век за веком и от этого она стала твёрдой, как камень, и гладкой, как ладонь. В центре поляны чернел круг от кострища, того самого, что разжигали здесь каждый Ысыах с незапамятных времён.

Люди стекались сюда с вечера, как ручьи стекаются в реку. Пешком. На лошадях. На скрипучих телегах с деревянными колёсами, обитыми железом и даже на собачьих упряжках. Они шли семьями, родами, целыми наслегами. Старики, что помнили ещё царя и молодые, что уже носили красные повязки на рукавах, но сегодня снимали их, потому что Ысыах не признавал ни красных, ни белых, ни царя, ни советской власти. Он признавал только одно: ты – Саха. И сегодня ты вспомнишь, кто ты.

Мужчины были в расшитых рубахах – белых, синих, красных, – с поясами, украшенными серебряными бляхами, что звенели при каждом шаге и в звоне этом слышался голос древней степи. Женщины – в длинных платьях, расшитых бисером и монетами. Мониста их звенели в такт шагам, как маленькие колокольчики. Их косы, уложенные вокруг головы, были подобны коронам. В них были вплетены ленты – красные, синие, зелёные – развевающиеся на ветру, как флаги невидимых королевств. Дети носились между взрослыми и их смех был похож на звон ручья – чистый и переливающийся.

Запахи смешивались в воздухе, создавая аромат, который не спутаешь ни с чем. Дым от костров– горьковатый, пахнущий лиственницей,– поднимался столбами в небо и в его клубах плясали искры, как души, ещё не решившие, куда им лететь. Кумыс – кисло-сладкий, пьянящий,— переливался в огромных берестяных чашах, что передавали из рук в руки и каждый, кто пил, чувствовал, как тепло разливается по телу. Свежая трава, примятая сотнями ног, пахла так, как пахнет только трава в начале лета – обещанием жизни, обещанием света, обещанием всего, что ещё впереди.

И над всем этим – Лена. Река текла внизу, под обрывом и была она в этот вечер не серой, не стальной, а золотой и розовой, как небо. Она дышала, такая огромная, спокойная и вечная. Дыхание это было похоже на дыхание спящего великана.

В центре поляны начинался осуохай.

Сперва только несколько человек. Старики, самые уважаемые, те, кого слушались даже в советских сельсоветах, вышли в круг. Они двигались медленно и их шаги были едва заметны, как движение воды в глубоком омуте: не видно течения, но оно есть, оно тянет, оно увлекает за собой. Их руки были сцеплены – морщинистая ладонь в морщинистой ладони, – и в этом сцеплении была сила. Сила, которая держала народ вместе тысячу лет.

Потом к ним присоединились другие. Мужчины. Женщины. Дети, которых подхватывали и ставили в круг и они шли, путаясь в ритме, но всё равно шли, потому что не идти было нельзя. Цепь росла. Сто человек, двести, триста и вот уже вся поляна превратилась в один огромный, живой, дышащий круг. Земля гудела под ногами. Не метафорически – по-настоящему. Гул шёл из-под земли, и каждый, кто стоял в кругу, чувствовал его подошвами, коленями, сердцем. Это был голос земли. Голос предков. Голос всего, что было и что будет.

«Э-э-эх, э-э-эх» — звук рождался где-то глубоко в животах, поднимался к горлу, выходил наружу и сливался с другими такими же звуками в единый гул. Это не было пение. Это было дыхание. Общее на всех, как будто триста человек стали одним существом. Одно сердце. Одна кровь. Одна песня.

Туйаара стояла на краю и смотрела. Ноги её дрожали. Не от страха, а от желания. Тело помнило то, что ум забыл. Она не танцевала осуохай с двенадцати лет. С того последнего Ысыаха, когда отец взял её за руку и ввёл в круг. Тогда она была маленькой, неуклюжей, ноги её путались в траве, а отец смеялся и говорил: «Не смотри вниз. Смотри вперёд. Земля сама тебя поведёт». Она не понимала тогда. Теперь, в двадцать пять, она всё ещё не понимала умом. Но тело знало.

Рядом с Туйаарой остановилась старуха. Она была стара. Старше бабушки, старше вдовы Айталы, старше времени и лицо её напоминало карту прожитой жизни. Каждая морщина была руслом высохшей реки, каждое тёмное пятно на коже – отметиной давно миновавшей бури. В ушах её качались серебряные серьги, старинные, тяжёлые, с подвесками в виде крошечных рыб. Но глаза... глаза были молодыми. Чёрными, блестящими, как мокрые речные камни на солнце.— Подходи, дочка. — Сказала она. Голос у неё был низкий, с хрипотцой — Чего стоишь? Ысыах для всех. Для здешних и для пришлых. Для живых и для тех, кто ещё не родился. Для людей и для духов, что приходят погреться у нашего огня. Пей. Она протянула Туйааре берестяную чашу с кумысом. Чаша была старая, тёмная от времени и множества рук, с выжженным по краю орнаментом – знаками, которые Туйаара не могла прочесть, но которые помнила с детства. Кумыс пах кисло и сладко, пах летом и травой, пах тем, чего она не чувствовала уже много месяцев. Она приняла чашу двумя руками, как учил отец: подношение берут двумя руками, потому что одной рукой берут только мёртвые, а ты жива и будь добра помнить об этом.

— Откуда ты, дочка?— С Амги. Из дальнего наслега.— С Амги. — старуха покачала головой — Это далеко. Очень далеко. Зачем пришла?— Ищу отца.

Старуха посмотрела на неё долгим взглядом. Тем самым, каким старые якутки смотрят на молодых: не оценивая, не осуждая, а как будто читая что-то, написанное на лбу невидимыми буквами.

— Отец... это важно. — сказала она наконец — Без отца человек как дерево без корня. Вроде стоит, а ветер дунет посильнее – упадёт. И никто не заметит. Ты не падай.— Я не падаю.— Вижу. Высокая. Таким трудно упасть. Но и подняться, если что, трудно. Иди в круг. Сегодня солнце стоит на месте. Можно загадать желание. Только не загадывай завтра. Завтра солнце пойдёт на убыль и желание уйдёт вместе с ним.— Что значит – солнце стоит на месте?— В день солнцестояния солнце замирает. Не движется. Смотрит на землю и ждёт. И всё, что ты скажешь в этот миг – всё сбудется. Так говорили старики. Так говорил мой дед, а ему – его дед. Я не знаю, правда ли это. Но я каждый год загадываю. И каждый год сбывается. Может, совпадение. А может, нет. — Она усмехнулась и в усмешке этой была мудрость человека, который не нуждается в объяснениях — Иди.

И она вошла в круг.

Чьи-то руки – тёплые, сухие, незнакомые, но мгновенно ставшие родными – приняли её. Она влилась в цепь, как вливается ручей в реку и круг сомкнулся вокруг неё. Шаг. Притоп. Поворот. Ещё шаг. Тело вспомнило ритм быстрее, чем ум и вот она уже двигалась вместе со всеми. Она больше не была Туйаарой из дальнего наслега. Она была частью. Частью круга. Частью народа. Частью всего. Она закрыла глаза и загадала желание. Не себе. Отцу. И ещё одно – Николаю Сергеевичу, который стоял у края поляны, смотрел на неё и не решался войти. И ещё одно – Мичилу, несмотря ни на что. Потому что желание, загаданное в осуохае, имеет силу, даже если тот, кому ты его желаешь, этого не заслуживает.

А потом пришли звери.

Никто не заметил, откуда они появились. Просто в какой-то миг среди деревьев мелькнула тень и вышла на поляну. Лиса. Рыжая, с белым кончиком хвоста, она села у самой кромки леса и смотрела на танцующих, склонив голову набок. В её глазах – жёлтых, с вертикальными зрачками – плясали отблески костров и была в них мудрость. Та самая, что точно старше человека.

За ней – белка. Она спустилась с ветки и замерла на нижнем суку, обернувшись пушистым хвостом. Потом – заяц. Он прижал уши и застыл в траве, сливаясь с ней так, что почти не был виден. Потом – ещё и ещё. Звери выходили из леса один за другим и в их глазах не было страха. Лишь любопытство, узнавание. Память.

А потом из леса, бесшумно, как вода, вышла волчица.

Она была серой, почти серебряной в сумерках и шерсть её блестела, как иней на ветках. На груди её, там, где сердце, белела отметина – полумесяц. И эта отметина светилась, словно кто-то провёл по ней светящейся краской. Она остановилась на краю поляны и люди, заметив её, не испугались. Они замерли на одно короткое, хрупкое мгновение, а потом продолжили танец. Потому что волк на Ысыахе – это знак. Знак того, что сам Баай Байанай, дух-хозяин тайги, пришёл посмотреть на своих детей.

Волчица села в траву, обернула хвост вокруг лап и стала смотреть. В её жёлтых глазах –глубоких, как озёра – отражался свет костров и в этом свете она казалась не зверем, а духом. Древним. Мудрым. Помнящим то, что люди давно позабыли. В этом взгляде было всё — и признание, и предостережение, и любовь.

Птицы слетелись на ветви берёз. Вороны – чёрные, с синим отливом на крыльях – расселись на верхушках. Их гортанные крики вплелись в ритм осуохая. Сороки трещали на все лады, как трещотки. Дрозды заливались трелями, чистыми и звонкими, как горный ручей. И все эти голоса – человеческие, звериные, птичьи – сливались в одну симфонию, которая была древнее нот, древнее инструментов, древнее самой музыки.

Ветер, что дул с Лены, подхватывал звуки и уносил их в долину. Далеко-далеко, до самых гор, до самых тундр, до самого края земли. Река, казалось, текла медленнее. Она слушала. Она всегда слушала в этот день. Даже звёзды, высыпавшие на небе – крупные, яркие, близкие, – стали ещё ближе, словно духи предков спустились пониже, чтобы видеть лица своих детей. И в их свете, холодном и чистом, всё вокруг казалось ненастоящим, слишком прекрасным, слишком правильным, слишком вечным.

Земля пела.

Гул, что шёл из-под ног, был не просто топотом. Он был голосом. Низким, утробным, идущим из самой глубины. Из того места, где под корнями деревьев и пластами вечной мерзлоты спал первый огонь. Земля вспоминала. Вспоминала тех, кто ходил по ней тысячу лет назад. Вспоминала их имена. Вспоминала их песни. И в этом гуле, если прислушаться, можно было различить слова – не на якутском, не на русском, а на том языке, который был старше всех языков на свете.

И тогда запел хомус.

Где-то на краю круга старик, тот самый, что продавал муку на рынке и смеялся над произношением Николая Сергеевича, достал из кармана маленький железный инструмент. Хомус был старым, тёмным от времени и рук, но когда старик прижал его к губам и ударил пальцем по язычку, звук родился такой чистый, такой глубокий, что все вокруг замерли. Низкий, вибрирующий, похожий на гул далёкого водопада, он поплыл над поляной. В нём была вся тайга. Её дыхание, её тишина, её сила.

К первому хомусу присоединился второй. Женщина в расшитом платье, та самая, что поила всех кумысом, достала свой и её хомус запел выше, тоньше. Два голоса сплелись в один. Потом третий. Четвёртый. Десятый. И вот уже десятки хомусов звучали в унисон. Их голоса – низкие и высокие, грубые и нежные – сплетались в одну мелодию. Она была древней, как сама тайга. Она была вечной, как ветер. Она была самой живой.

Туйаара закрыла глаза. Она больше не различала, где кончается её тело и начинается земля. Где её дыхание и где дыхание соседа. Где её сердце и где сердце мира. Она была частью. Частью круга. Частью народа. Частью всего.

И тогда ветер изменился.

Он поднялся не с реки, как дул до этого, а с востока. С той стороны, где за далёкими горами, за бескрайними тундрами, за краем земли находился вход в Верхний мир. Он был тёплым. Не по-летнему, а по-весеннему, пахнущим талой водой, первой травой, дикими пионами, что росли только на склонах сопок и цвели всего неделю в году. В нём было что-то живое. Что-то, что не просто двигало воздух. Что-то, что дышало.

Сперва никто не заметил. Но потом люди стали останавливаться не прерывая танца, но замедляя его и поднимать головы. Потому что ветер принёс с собой цветы.

Лепестки саранок – лиловые, розовые, белые, с тёмными прожилками, похожими на карту неведомых рек – закружились в воздухе. Они падали не как попало, не хаотично, а словно танцевали свой собственный, отдельный от человеческого, танец. Они поднимались вверх и опускались вниз, они кружились в парах и поодиночке, они скользили по воздуху, как лодки по воде. За ними летели листья – молодые, ещё не успевшие потемнеть, сорванные с берёз где-то далеко-далеко и принесённые сюда, в круг. Они были зелёными, такими зелёными, что, казалось, светятся изнутри и в их кружении был ритм. Тот самый ритм, что звучал в осуохае.

И всё это – цветы, листья, дыхание ветра – устремилось к центру круга. К Туйааре.

Она не поняла, что происходит, пока не почувствовала: что-то коснулось её плеча. Лепесток саранки прилип к рубахе, там, где ещё розовела заживающая царапина. Потом ещё один запутался в волосах, как драгоценность. Ещё на щёку, на мгновение задержался и соскользнул вниз, оставив влажный след. Листья закружились вокруг неё плотным кольцом и она стояла в центре этого кольца – высокая, прямая – и казалось, что она не человек, а дерево. Что она пустила корни в эту землю и теперь тянется к небу. Что она – истинная часть всего этого.

И ветер говорил.

Не словами. Слова были бы слишком грубы. Он говорил звуком. Тем самым, что рождается, когда воздух проходит сквозь хвою, сквозь траву, сквозь воду. Он говорил с ней и она понимала. Не умом. Сердцем. Кожей. Каждой клеткой тела.

«Ты – наша. Ты – голос этой земли. Ты – дыхание тайги. Ты – дочь народа Саха, который пел здесь тысячу лет и будет петь ещё столько же. Ты – та, через кого мы говорим. Ты – та, кто поёт за нас. Смотри. Мы здесь. Мы все здесь».

Она открыла глаза и увидела их.

Не тех, кто был в кругу. Их она видела и раньше. А тех, кто стоял за кругом. За деревьями. За рекой. За небом. Они были повсюду – прозрачные, как тени в утреннем тумане, но в то же время более живые, чем сама жизнь. Предки. Все, кто жил на этой земле до неё. Охотники с луками и стрелами. Женщины с детьми на руках. Старики с посохами, на которые они опирались не для опоры, а для достоинства. Кузнецы у горнов – она узнала их по рукам, чёрным от копоти. Оленеводы, что пасли стада в тундре, их было так много, что они сливались в одну бесконечную линию, уходящую за горизонт. Они стояли и смотрели на неё. Не осуждая. Не оценивая. Просто признавая. Признавая своей.

И среди них – она это знала, она это чувствовала каждой каплей крови – стояла её матушка. Та самая, что пела нежную колыбельную. Та самая, что ушла к предкам, когда Туйааре было всего пять. Та самая, что сияла ярче всех.

Туйаара не видела её лица. Только силуэт, сотканный из света. Но она знала: это она. Мама стояла среди духов предков и от неё исходило сияние – не резкое, не слепящее, а мягкое, золотистое, как свет летнего солнца. Она смотрела на свою дочь и улыбалась. И в этой улыбке было всё. Всё, что она не успела сказать.

Цветы и листья всё кружились и Туйаара больше не различала, где её тело, а где тайга. Где её дыхание, а где ветер. Где её голос, а где голос всей земли. Она стала Якутией. Стала тайгой. Стала народом Саха. Его голосом. Его песней. Его душой.

Она заплакала. Слёзы текли по её лицу. Не от горя, не от боли, а от полноты. От того, что она больше не была одна. Никогда не была. И никогда не будет.

Старуха, та самая, что поила её кумысом, прошла мимо и улыбнулась. Она видела. Она знала. Она всегда знала. Но когда она перевела взгляд на край поляны, улыбка её погасла.

Там, в тени старой берёзы, стоял Мичил.

Он не танцевал. Не пел. Не пил кумыс. Он просто стоял –высокий, неподвижный, как каменный великан – и смотрел. Не на хоровод. Не на духов. На Туйаару. Свет костров не достигал его и тень, что падала от него на траву, была длинной, изломанной, смазанной по краям. Она лежала на земле, как рана. Как трещина. Как предзнаменование.

Старуха взяла Туйаару за руку. Пальцы у неё были сухие, тёплые и шершавые.

— Бу киһи - Этот человек, — сказала она тихо, так, чтобы слышала только Туйаара. Голос её был спокоен, но в нём звенело что-то, чего Туйаара раньше не слышала. Тревога. — Эн кинини билэҕин? - Ты знаешь его?— Да. Мы из одного наслега. Он... как брат мне. Был.

Старуха покачала головой. Серьги её качнулись и звякнули, издав тонкий, печальный звук.

— Кини күлүгэ ыраас буолбатах. - Его тень нечиста. — Она говорила медленно, взвешивая каждое слово — Күлүк – бу кут көрдөрөр сирэ. - Тень – это зеркало души. У человека три души и у каждой – своя тень. Буор кут - земная душа – даёт тень телу. Салгын кут - воздушная душа – даёт тень разуму. Ийэ кут - материнская душа – даёт тень сердцу. Я вижу все три. Вернее, я вижу, когда их нет.

Она замолчала, глядя на тень Мичила. Та лежала на траве. Длинная, изломанная. В ней действительно было что-то неправильное. Что-то, что не укладывалось в привычные глазу очертания.

— Икки кутун сүтэрбит. - Он потерял две души. — Старуха говорила спокойно, но каждое слово падало тяжело, как камень в воду — Салгын кут - воздушная душа – ушла от него, когда он перестал думать о других и стал думать только о себе. Ийэ кут - материнская душа – ушла, когда он разорвал связь с предками. Осталась только буор кут - земная. Самая тёмная. Самая тяжёлая. Без света. Без воздуха. Без любви. Он ещё жив. Но тень его уже умирает.

Туйаара слушала и холодок пробегал по спине не от страха, а от узнавания. Она знала Мичила всю жизнь. И она видела, как он менялся. Видела, но не понимала. А теперь – поняла. Он терял себя. День за днём. Год за годом. И то, что осталось – это была уже не душа. Это была оболочка. Тень без света.

— Берегись его. — сказала старуха — Сэрэн. Он опасен. Не потому что злой. Злость – это чувство, а у него почти не осталось чувств. Он опасен, потому что ему нечего терять. А человек, которому нечего терять, способен на всё.

Туйаара перевела взгляд на Мичила. Он стоял в тени берёзы, и лицо его было каменным. Но их глаза встретились и он отвёл взгляд. Не потому что испугался. Потому что знал: Старуха знает. И прятаться больше нет смысла.

— Я буду осторожна. — сказала Туйаара. Голос её был тих, но твёрд — Махтал, эбэ. - Спасибо, бабушка.— Ол да синньик. - Всё равно берегись. — Старуха отпустила её руку, но прежде чем уйти, наклонилась и прошептала ещё что-то так тихо, что Туйаара едва расслышала: — Кини эйиигин таптыыр. - Он любит тебя. Поэтому и трудно. Любовь без души – это не любовь. Это голод.

Она ушла, растворившись в толпе, а Туйаара ещё долго стояла и смотрела на тень Мичила. Ветер стих. Цветы опустились на землю, устилая её живым ковром. Листья замерли. Наступила тишина.

Николай Сергеевич стоял на краю поляны и не мог отвести глаз. Он видел всё. И цветы, и ветер, и духов, и не мог объяснить. Но он чувствовал. Чувствовал, что этот миг – один из тех, ради которых стоит жить. Он видел, как Туйаара вошла в круг – высокая, прямая, с косой до пояса — и как круг принял её, как она стала его частью. Он видел, как танцуют старики и дети, мужчины, женщины и на мгновение ему показалось, что все различия – национальные, классовые, языковые – исчезли, растворились в этом ритме, в этом общем дыхании. Он подумал о том, что всю свою жизнь изучал народы. Их обычаи, их верования, их песни. Он классифицировал, систематизировал, записывал. Он считал, что сохраняет. Но сейчас, стоя на краю осуохая, он понял: сохранить – это не записать. Сохранить – это войти в круг. А он не мог войти. Что-то держало его. Не страх, не стеснение, а что-то более глубокое. Может быть, осознание, что он здесь чужой. Не потому что его гонят. А потому что он сам не может переступить этот порог.

И ещё он подумал о том, что это, возможно, и есть Олонхо. Не слова, не текст, не стихи. А вот это: сто человек, идущих по кругу и дышащих в такт. Живое творение мира. Каждый раз заново.

Ленинград, с его проспектами и набережными, с его университетами и библиотеками, вдруг показался ему страшно далёким. Не в верстах, а во времени. Как будто он, Николай Сергеевич, прожил всю жизнь в одной эпохе, а сейчас стоял на пороге другой и не знал, хватит ли у него смелости шагнуть.

Мичил не танцевал. Он стоял в тени берёзы и смотрел. Не на хоровод. На Туйаару. Лицо его было неподвижным. Так выглядит человек, который принимает решение. Не сейчас. Не здесь. Но скоро.

Волчица на краю поляны подняла голову и завыла. Низко. Протяжно. Её вой вплёлся в гул земли и звон хомусов. В нём была и скорбь, и радость, и предупреждение, и обещание.

Туйаара стояла в центре круга. Запыхавшаяся, с мокрыми от слёз щеками, с цветами в волосах и листьями на плечах. Она стала голосом.

И голос этот звучал.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Глубокой ночью, когда праздник закончился и люди разошлись, а костры прогорели до углей, Туйаара сидела на берегу Лены и смотрела на воду. Река дышала. В ней, как в огромном зеркале, отражалось светлое небо и казалось, что там, в глубине, живёт другая земля. Такой же деревянный город, такие же люди, только идущие вниз головой.

Подошёл Николай Сергеевич. Сел рядом на корточки, неловко, по-городскому, поджав полы пальто. Долго молчал.

— О чём вы думаете? — Спросил он наконец.— Ни о чём. Слушаю.— Что слушаете?— Реку. Она говорит.— Что же она говорит?— Что всё будет хорошо. Реки всегда так говорят. Они не умеют лгать.

Он помолчал. Потом сказал, тихо, как говорят то, что боишься спугнуть:

— Знаете, я ведь никогда не танцевал осуохай. Сегодня стоял и смотрел. И думал: вот оно. То, что я искал. А войти не смог.— Почему?— Не знаю. Может быть, потому что я чужой.— Чужой – это не тот, кто пришёл издалека. Чужой – это тот, кто сам себя таким считает. Вы не чужой. Вы просто ещё не вошли.— А что нужно, чтобы войти?

Она повернулась к нему и в глазах её отражалось светлое небо, то самое, что не темнело всю ночь и теперь висело над Леной, как серебристая рыбья чешуя.

— Вы всю жизнь изучали нас, Николай Сергеевич. Но вы никогда не были с нами. Может быть, пришло время?

Он хотел ответить. Слова уже сложились где-то в горле. Правильные, вежливые, профессорские слова о научном подходе и профессиональной дистанции. Но он не произнёс их. Потому что она сидела на корточках у воды, обхватив колени руками и ветер трогал выбившиеся из косы волосы. Черные, с тем синеватым отливом, какой бывает у воронова крыла на солнце. И она была так спокойна, так естественна в этом своём молчании, что все его слова вдруг показались ему фальшивыми. Мёртвыми. Как засушенные цветы в гербарии.

— На что вы смотрите? — спросила она, не оборачиваясь.

Он вздрогнул.

— Простите. Я задумался.— О чём?

Он помолчал. Сказать правду было страшно. Не сказать — трусливо.

— О том, что вы не похожи ни на кого из тех, кого я встречал.— Это плохо? — Она наконец обернулась и в её тёмных глазах плясали отблески реки, такие золотые, серебряные, неуловимые.— Нет. Это... — он осёкся, подыскивая слово. Слова не находились. Они вообще перестали находиться, когда он смотрел на неё — Это как смотреть на северное сияние. Ты можешь изучить физику. Магнитные поля. Солнечный ветер. Но когда ты стоишь под ним и видишь, как оно дышит, ты забываешь все слова. Просто стоишь и смотришь. И этого достаточно.

Она долго молчала. Потом уголки её губ дрогнули. Не улыбка, а намёк на неё, лёгкий, как след горностая на свежем снегу.

— Вы поэт, Николай Сергеевич.— Нет. Я просто... — он выдохнул — Я просто никогда не встречал никого, кто был бы так... на своём месте. Вы не пытаетесь быть кем-то. Вы просто есть. Как дерево. Как река. Как этот свет.

Она не отвела взгляд. И в этом молчании, не неловком, не напряжённом, а спокойном, как вода в глубоком омуте, что-то сдвинулось. Не между ними. Внутри него. Он вдруг понял, что хочет быть здесь. Не ради науки. Не ради Олонхо. Не ради диссертации или посмертной славы. А ради вот этого: сидеть на берегу и слушать, как она дышит. И знать, что она есть. Просто есть. В том же мире, что и он.

— Вы говорили, что знаете Мичила с детства. — сказал Николай Сергеевич, глядя не на неё, а на реку — Каким он был?

Она долго молчала. Потом наклонилась, подобрала с земли плоский камешек и бросила его в воду. Камешек запрыгал. Раз, два, три, четыре и ушёл на дно, оставив после себя расходящиеся круги.

— Он был смелым. — сказала она — Не таким, как сейчас. Другим.— Что изменилось?— Всё. — Она подобрала ещё один камешек, но не бросила, а стала вертеть в пальцах — Когда мне было восемь, а ему десять, мы пошли смотреть ледоход. Это было в Апреле. Лёд на Лене трещал так, что земля дрожала. Мы стояли на берегу, и он говорил: «Смотри, это духи воды просыпаются». А я смеялась. Я уже тогда не очень верила в духов. Вернее, верила, но не так, как он. Он всегда верил больше.

— И что случилось?— Я поскользнулась. — Она говорила спокойно, негромко, словно пересказывала историю, которая случилась не с ней — Берег был глинистый, мокрый от талой воды. Я сделала шаг и ушла под лёд. Вода была ледяная. Такая ледяная, что я даже не почувствовала холода. Просто перестала чувствовать. Вообще всё. Течение потащило меня и я уже не могла ни плыть, ни кричать. Помню только свет. Он был надо мной, далеко-далеко, как будто я смотрела на солнце со дна колодца.

Николай Сергеевич слушал, затаив дыхание. Она никогда не рассказывала о себе так много. Вообще никогда.

— А Мичил?— Он прыгнул. Не думая. Просто прыгнул. Ему было десять. Ледяная вода, течение, острые льдины, ему было всё равно. Он нырнул, схватил меня за шиворот, вот так, – она показала – и вытащил на берег. Я была тяжелее его, но он вытащил. Не знаю, откуда у него взялись силы. Может, от страха. Может, от любви. Он потом говорил, что не мог иначе. Что если бы я утонула, он бы тоже утонул. Не в реке, в жизни.— Он любил вас.— Да. Не как женщину. Как сестру. Как часть себя. Понимаете? Мы были как два дерева, которые росли из одного корня. Если одно вырвать - второе падает. Тогда я этого не понимала. А теперь... — она замолчала.— Что теперь?— Теперь я думаю, что он всё ещё там. В той ледяной воде. Всё ещё держит меня за шиворот и не отпускает. Только теперь он не спасает меня.

Она бросила камешек. На этот раз он не запрыгал, ушёл на дно сразу, тяжело, как уходит всё, что не может больше держаться на поверхности.

Николай Сергеевич молчал. Он думал о том, что любовь странная штука. Она может быть светом. А может быть льдом. И иногда это одно и то же.

Где-то в тайге, за рекой, ухал филин. Город спал. И в свете незаходящего солнца два человека сидели у воды и расстояние между ними было меньше, чем казалось.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

На следующее утро они покинули Якутск. Вдова Айталы вышла на крыльцо проводить их. Маленькая, сухая, похожая на свою собственную тень. Перекрестила Туйаару на прощание и сунула ей в руку узелок с лепёшками.

— Дойди. — сказала она — И помни: тот, кого ты ищешь – не в конце пути. Он в начале. Просто ты этого ещё не знаешь.

Они вышли за околицу и город растворился за спиной постепенно, как растворяется в памяти всё, что мы оставляем. Сначала исчезли крыши, потом колокольня, потом дымы над трубами и остались только трое, небо и тайга впереди. Древняя. Молчаливая. Ждущая.

Туйаара шла первой. В нагрудном кармане у сердца лежали два камня и оба были тёплыми.