Глава 2. Язык, на котором говорит лёд

Они шли уже третий час и наслег растворился за спиной — не вдруг, а постепенно, как растворяется в воде кусок льда. Сперва исчезают острые края, потом истончается сердцевина, потом остаётся только холод, а потом и он становится водой и уже не отличить, где было одно, а где другое. 

Туйаара заметила его. Маленький белый зверёк с чёрным кончиком хвоста стоял на поваленном стволе у обочины и смотрел на них. Не на неё, на Николая Сергеевича. Она хотела показать его спутникам, но когда обернулась, горностай уже исчез.

— Кырынаас - Горностай, — прошептала она — К добру или к худу?

Бабушка говорила: горностай в начале пути к перемене. К какой, зависит от того, что ты несёшь в сердце.

Сначала пропали крыши – деревянные, приземистые, вросшие в землю, как грибы-подберёзовики. Потом пропали дымы – тонкие серые нити, что связывали землю с небом и были единственным доказательством того, что в этом белом безмолвии ещё теплится человеческая жизнь. Потом стих собачий лай – последний звук человеческого жилья, который всегда кажется чем-то вроде обещания: мол, ничего, возвращайся, мы будем здесь.

И остались только трое, снег и лиственницы, уходящие к горизонту бесконечной чередой.

Туйаара шла первой. Она всегда ходила первой. Не из гордости, не из желания вести, а потому что так учил отец. «Хороший проводник идёт впереди. — говорил он, когда она ещё доставала ему до плеча и путалась в лыжных креплениях — Не потому что он самый сильный или самый смелый. А потому что он должен первым встретить то, что ждёт впереди. Если ты ведёшь людей, ты отвечаешь за то, что они увидят. И за то, что они не увидят – тоже отвечаешь». Тогда она не понимала разницы между «увидят» и «не увидят». Теперь, в двадцать пять, понимала: есть вещи, которые проводник замечает и обходит – яму под снегом, тонкий лёд, звериный след, что ведёт к берлоге, – и те, кого он ведёт, никогда не узнают, что были на волосок от беды. Такова природа ответственности: она всегда невидима для тех, на кого распространяется.

Лёд дышал. Лёд разговаривал. Лёд напоминал о том, что он живой.

У Мичила перехватило дыхание. Не от страха. От памяти. Он шёл и вдруг перестал чувствовать ноги, но не от холода, а от того, что время сдвинулось и он был уже не здесь, не сейчас. Он был там. Тогда.

10 лет назад. Ноябрь. Первый лёд, тонкий, ненадёжный, ещё не скреплённый морозами. Ему семнадцать. Он возвращается из Якутска. Не идёт, а почти бежит, потому что получил весть и боится не успеть. Мать умерла. Внезапно. Одна. Пока он работал на пристани, грузил баржи, жил в бараке с десятью другими. Мать умирала в пустом доме и никого не было рядом.

Он не помнил, как добежал до Лены. Помнил только, что нужно было на ту сторону. Что там дом. Что там – она. Мёртвая, но всё ещё она. И он пошёл по льду, хотя знал, нельзя. Знал, что ноябрьский лёд обманчив. Знал, что можно уйти под воду и не вернуться. Но он всё равно пошёл. Потому что должен был успеть. Хотя бы попрощаться.

На середине реки лёд треснул. Не так, как сейчас, глухо, предупреждающе, а резко, с хрустом, с визгом, словно сама земля разверзлась под ногами. Он провалился по пояс. Вода была ледяной. Такой ледяной, что он даже не почувствовал холода. Руки сами собой вцепились в край льдины и пальцы скользили, но вода тянула вниз, в темноту, в холод. Туда, где нет ни боли, ни памяти, ни одиночества.

Он выбрался. Чудом. Не умением, умения не хватило бы. Именно чудом. Выкарабкался, выполз на лёд, добрался до берега. Мокрый, замёрзший, но живой. И никто об этом не узнал. Он никому не рассказал ни тогда, ни потом. Зачем? Слова не делают боль меньше. Слова только делают её видимой.

Сейчас, идя по льду и слыша тот самый треск, он снова чувствовал, как пальцы соскальзывают, как вода смыкается над головой. Но он продолжал идти. Потому что он всегда продолжал идти.

Только теперь он не знал, к чему.

Впереди маячила спина Туйаары. Он смотрел на неё и думал о том, что когда-то, целую жизнь назад, он вытащил её из этой же реки. А теперь она ведёт его. И он не знал, кто из них кому спаситель. Может быть, никто. Может быть, оба.

Снег пел под унтами. У каждого снега свой голос. Охотники знают это с детства, как горожане знают шум трамвая или скрип половиц в собственной квартире. Мокрый мартовский снег хлюпает, как каша под пестом. Сухой январский визжит, словно разрываемая ткань. А апрельский, зернистый, слежавшийся за зиму в плотные пласты, он поёт: низко, на одной ноте, с лёгким хрустом, похожим на звук ломающегося льда где-то глубоко внизу, под толщей воды, куда не достаёт солнце. Туйаара слушала этот звук и думала о том, что в городе снег не поёт. В городе снег умирает быстро. Его утаптывают, сгребают, посыпают солью и он превращается в серую кашу, в грязь, в воду, которая никуда не течёт, а просто стоит в лужах и отражает небо. Там снег – помеха. Здесь снег – память. Он ложится слой за слоем, как страницы книги и каждый слой хранит следы: вот здесь прошёл горностай – видишь, цепочка мелких отпечатков, лёгких, как поцелуй, а вот здесь сидел ворон – глубокий провал в насте и крестообразные отпечатки маховых перьев по краям, словно подпись, вот здесь упала шишка и оставила крошечный кратер, а тут стоял человек и думал о чём-то своём и мысль его осталась в воздухе невидимая, но настоящая, как запах гари от потухшего костра.

Городской человек думает, что мысль бесследна. Что она – просто электрический импульс в коре головного мозга и когда импульс гаснет, мысль исчезает навсегда. Лесной человек знает другое. Лесной человек знает, что мысль, она как пар изо рта на морозе: выдохнул – и она уже не твоя. Она уже в мире. И мир на неё отвечает. Может быть, не сразу. Может быть, не словами. Но отвечает.

— Вы верите, что мысль можно оставить в воздухе? — спросила она, не оборачиваясь.

Николай Сергеевич, шедший вторым, споткнулся на ровном месте. Не от вопроса, а от неожиданности. Он уже привык, что она молчит подолгу и это молчание казалось ему частью пейзажа, чем-то вроде ветра или снега: просто есть и всё. Он даже начал находить в нём уют, в этом молчании. Оно не требовало ничего. Не задавало вопросов. Не подвергало сомнению его учёность, его экспедицию, его право здесь находиться. И вдруг вопрос.

— В каком смысле – оставить?— В прямом. Вот вы идёте и думаете о чём-то. О Ленинграде, о своей работе, о том, что забыли тёплые носки в городе. И эта мысль – она где? В вашей голове? А когда вы её думаете, она выходит наружу или остаётся внутри?— С материалистической точки зрения...— Я не про материалистическую точку зрения, — перебила она, но без резкости, скорее с терпением человека, который объясняет что-то важное тому, кто ещё не готов услышать — Я про то, что вы чувствуете. Не как учёный. Как человек.

Николай Сергеевич молчал. Он был честен. Это было одним из немногих качеств, которые он в себе уважал безоговорочно. И сейчас честность требовала признать: он не знает.

— Я никогда об этом не думал. — сказал он наконец — То есть думал, но иначе. В терминах психологии. Проекция. Антропоморфизация природы. Попытка очеловечить нечеловеческое.— А вам не кажется, — она обернулась и тёмные глаза её блеснули из-под мехового капора — что вы делаете ровно наоборот? Пытаетесь расчеловечить себя. Будто вы не природа. Будто вы отдельно. А вы не отдельно. Вы – часть леса, который сейчас идёт по лесу и думает о Ленинграде.

Мичил, замыкавший цепочку, усмехнулся. Без звука, одними уголками губ. Он слышал этот разговор и понимал, что девушка, которую он знал с детства, говорит сейчас не с этнографом. Она говорит с отцом. С тем самым отцом, который когда-то объяснял ей, почему нельзя плевать в огонь и почему нужно здороваться с деревьями, входя в чащу. И этнограф, сам того не зная, держит ответ за весь тот мир, огромный, уверенный в себе, вооружённый наукой и прогрессом, который решил, что человек есть венец творения, а не его малая, зависимая, смертная часть.

Николай Сергеевич снял очки, протёр их краем шарфа – совершенно бесполезный жест, потому что шарф тоже был влажным от дыхания – и водрузил обратно на нос.

— Вы знаете, — сказал он медленно — я ведь приехал сюда не из праздного любопытства. Я действительно хочу сохранить Олонхо. Пока оно не исчезло. Понимаете? Ещё десять, двадцать лет и никто не будет помнить эти песни. Они умрут вместе с последними стариками. А это целый мир. Это философия, это история, это душа народа. Если я не запишу, кто запишет?— Может быть, никто. — ответила Туйаара — Может быть, песня не для того, чтобы её записывали.— А для чего?— Чтобы её пели.

Она отвернулась и пошла дальше. Легко, широким охотничьим шагом, который не тратил силы попусту, а берёг их для долгого пути. Николай Сергеевич смотрел ей в спину и думал о том, что за два месяца в Якутии он впервые встретил человека, который не просто знает мифы, а живёт в них. И эта жизнь, она была другой, не хуже и не лучше его собственной, но другой и эта инаковость вдруг показалась ему не объектом для изучения, а чем-то, перед чем стоит замолчать.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Горностая они увидели через час.

Он выскочил из-под корней старой лиственницы. Маленький, белый, с чёрным кончиком хвоста, единственной точкой цвета на абсолютно белом теле. Остановился посреди тропы. Поднялся на задние лапки. И посмотрел прямо на них.

Горностай – зверь особый. В якутских поверьях он не просто хищник, не просто охотник на мышей. Он – пограничник. Вестник. Существо, которое ходит между мирами так же легко, как другие ходят между домом и хлевом. Увидеть горностая в начале пути – к испытанию. Увидеть горностая, который не убегает, а смотрит тебе в глаза – к испытанию, которое изменит тебя навсегда.

Туйаара остановилась. Горностай не двигался. Его чёрные глаза-бусины блестели на солнце и в них было что-то такое, от чего ей стало не по себе. Не страх, а скорее узнавание, как будто она посмотрела в зеркало и увидела там не своё лицо, а чьё-то другое, древнее, знакомое.

— Смотрите. — прошептал Николай Сергеевич, роясь в кармане, в поисках блокнота — Mustela erminea. Горностай. Удивительно, он обычно избегает человека, а этот...— Он не избегает. — тихо сказал Мичил — Он ждёт.— Чего?— Не чего. Кого.

Горностай постоял ещё мгновение. Ровно столько, сколько нужно, чтобы все трое затаили дыхание и исчез. Просто скользнул в сторону, под снег, в невидимую нору и след его растворился, будто и не было.

— Дурной знак. — сказал Мичил.— Или добрый, — возразила Туйаара — Смотря что ты несёшь в сердце.— А если не знаешь, что несёшь?— Тогда горностай покажет. Он всегда показывает.

Николай Сергеевич записал что-то в блокнот, но пальцы на морозе не слушались и буквы выходили кривые, ломаные, как следы подбитой птицы на снегу. Он подумал, что в его книгах горностай это просто вид, род, семейство, ареал обитания, объект пушного промысла. Здесь горностай был больше, чем видом. Здесь он был словом на языке, который Николай Сергеевич только начинал учить.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

К полудню они вышли к Лене.

Река лежала перед ними – огромная, белая, неподвижная, как тело великана, уснувшего под снежным одеялом и видящего сны о том, как он был морем. Противоположный берег едва угадывался в морозной дымке и там, над белой пустыней, высился Чочур-Муран. Тёмный, остроконечный, словно зуб дракона, вросший в небо.   На переправе через Лену, когда они шли по льду и ветер обжигал лица, она снова увидела его. Он сидел на торосе. Белый на белом, почти неразличимый. Смотрел, как они идут. Смотрел именно на Николая Сергеевича.

Она не сказала ему. Не хотела пугать. Но отметила про себя: горностай ходит за ними второй день. Горностай вестник, пограничник, тот, кто видит то, чего не видят люди. Если он выбрал человека, это не случайно.

Туйаара остановилась на кромке льда. Достала из-за пазухи кожаный мешочек. Развязала тесёмку, высыпала на ладонь щепотку табака. Крупного, пахучего, прошлогоднего, пахнущего дымом и осенней землёй. И бросила перед собой, на лёд.

— Что вы делаете? — спросил Николай Сергеевич.— Кормлю реку.— Зачем?— Чтобы пропустила.

Она сказала это так просто, что он не нашёл ответа. Кормить реку. Его учили, что река – это водный поток, подчиняющийся законам гидродинамики, описываемый уравнениями Навье-Стокса, которые он, впрочем, так и не выучил до конца. Его не учили, что реку можно кормить. И что река может выбирать, пропустить тебя или нет.

— И часто вы их кормите? — Всё-таки спросил он.— Каждый раз, когда выхожу на лёд. Когда вхожу в лес. Когда беру что-то у земли. Когда провожаю кого-то. — Она запнулась — Отец говорил: мы здесь не хозяева. Мы гости. А гость не входит в дом без подарка. Вы же, когда приходите к кому-то в дом, приносите что-то? Хлеб, сахар, чай?— Ну, в городе, да. Но это же просто вежливость, условность...— Здесь нет условностей. — сказала она — Здесь всё всерьёз.

Николай Сергеевич смотрел на неё и в его серых глазах, запотевших за стёклами очков, был тот самый голод понимания, который она заметила ещё в первый день. Но теперь к нему прибавилось что-то ещё. Смирение, может быть. Или терпение. Или просто усталость, долгий путь через тайгу выматывает даже самых упорных.

— Бу тааһы... хайдах... этэллэрий? — спросил он, указывая на камень, что лежал у самой воды. Плоский, серый, с прожилками кварца — Как называют этот камень?— Сата. — ответила она — Камень духов. Он хранит тепло.— Сата! — повторил он, пробуя слово на вкус — Са-та. Трудно произнести. Язык не слушается.— Ничего. Привыкнет.

Он кивнул и записал слово в блокнот мелкими, торопливыми буквами, пряча страницу от ветра.

Она развернулась и пошла по льду. Легко, быстро, нащупывая ногами невидимую тропу, которую знала, сама не зная откуда. Может быть, по цвету снега, там, где лёд тоньше, снег чуть темнее, потому что набирает влагу снизу. Может быть, по звуку – под толстым льдом шаг отдаётся глухо, под тонким – звонко. Может быть, по чему-то ещё, чему не было названия в книгах. Николай Сергеевич двинулся следом, стараясь ступать след в след. Мичил замыкал.

Лёд под ними дышал. Это было не слышно, это чувствовалось телом, как чувствуется приближение грозы или взгляд в спину оттуда, где никого нет. Где-то в глубине, под многометровой толщей замёрзшей воды, что-то жило и двигалось. Медленно, тяжело, словно огромная рыба, всплывающая со дна, чтобы посмотреть на тех, кто идёт поверху.

Туйаара вспомнила детство. Ей семь лет, она идёт по этой же реке и отец держит её за руку. Она спрашивает: «Почему лёд трещит?» И отец отвечает: «Это не лёд. Это духи воды разговаривают. Старый дух спрашивает молодых: кто идёт? И молодые духи смотрят сквозь лёд и говорят: это дочь охотника, она принесла табак. И тогда старый дух кивает и говорит: пусть идёт. И молодые духи замолкают и лёд перестаёт трещать». Тогда она верила безоговорочно, всем сердцем, как верят только дети: вера без доказательств, доверие без оговорок. Теперь, в двадцать пять, она не знала, верит ли до сих пор. Но табак всё равно бросала. Потому что есть вещи, которые делаешь не из веры. А из памяти. Или из любви. Или из осторожности. И трудно сказать, где кончается одно и начинается другое.

Она думала о том, что вера странная штука. Её нельзя проверить. Нельзя взвесить, измерить, разложить на составляющие. Вера, она как дыхание: пока дышишь – не замечаешь. А когда перестаёшь дышать – уже поздно что-то замечать. Её народ верил тысячу лет. Верил в духов леса и реки, в трёхсоставную душу, в то, что слово способно менять реальность, а песня – удерживать мир от распада. И эта вера хранила их. Не от голода, не от болезней, не от царских чиновников и красных комиссаров, от этого вера не спасает. Но от чего-то другого. От того, что страшнее голода и болезней. От потери себя.

Теперь эта вера уходила. Её вытесняли. Не злым умыслом, а просто самим ходом вещей. Радио, газеты, школа, больницы, продразвёрстка, коллективизация. Всё это было нужно, полезно, неизбежно. Но вместе с этим уходило что-то ещё – тихо, без борьбы, как уходит вода из пруда, когда в плотине появляется трещина: не бурно, а по капле, по капле, пока не останется сухое дно.

Она не знала, можно ли это остановить. И нужно ли. Может быть, отец прав и тайга зовёт не для того, чтобы что-то вернуть, а для того, чтобы что-то понять. А может быть, чтобы попрощаться.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

На том берегу, у самого подножия Чочур-Муран, они устроили привал.

Мичил развёл костёр в три движения – так, как умеют только те, кто родился в тайге и держал кресало раньше, чем ложку. Огонь занялся сразу, весело, будто ждал именно их, будто соскучился по человеческому теплу. Туйаара достала из мешка вяленую оленину и лепёшки, разделила поровну, никому не дав ни больше, ни меньше. Справедливость в пути важнее щедрости. Николай Сергеевич, сняв перчатки и растирая замёрзшие пальцы, смотрел на сопку, уходящую в небо.

— Расскажите мне про неё. — попросил он — Про Чочур-Муран. Я читал кое-что. Но книжное, оно... — он замялся, подыскивая слово, и слово это оказалось тем же, что и в прошлый раз: — Плоское.

— Плоское. — повторила Туйаара и тень улыбки тронула её губы — Хорошее слово.

Она посмотрела на сопку. Та молчала, но это было особое молчание. Не пустое, а наполненное, как молчание человека, который собирается сказать что-то важное и ждёт, когда его спросят правильно.

— Старики говорят, — начала она, голос её изменился: стал ниже, напевнее, словно она повторяла слова, слышанные много раз от тех, кого уже нет — что Чочур-Муран это порог. Не гора, не сопка, а именно порог. Порог между тремя мирами. Верхним, где обитают айыы – светлые духи, что создали землю и людей. Срединным, где живём мы – со своими страхами, надеждами и глупостями. И Нижним, куда уходят предки и откуда никто не возвращается, кроме шаманов, да и те возвращаются не совсем теми, кем были. И когда Эллэй Боотур, прародитель наш, впервые поднялся на эту вершину – не по тропе, а по зову, – он зажёг огонь. Первый огонь народа Саха. Не для тепла зажёг, не для приготовления пищи. Для свидетельства. Чтобы все три мира знали: здесь, на этой земле, отныне живут люди. И мы помним, кто мы и откуда.

Она замолчала. Костер потрескивал.

— А что было потом? — тихо спросил Николай Сергеевич. Блокнот его лежал на коленях, но он не записывал. Он слушал. Не как учёный, а как человек, которому рассказывают историю его собственной души.

— Потом огонь ушёл под землю. Не погас. Не умер. Спит. Где-то там, — она показала на вершину — под камнями. И старики говорят: тот, кто поднимется на Чочур-Муран с правдой в сердце и приложит ладонь к камню, почувствует тепло. Не от солнца, другое. Идущее изнутри, из самой глубины. Если тепло есть, значит, ты на правильном пути. Если нет, значит, ты ещё не готов. Или твой путь не здесь.

— А вы... вы чувствовали?

Туйаара не ответила. Вместо неё заговорил Мичил. Он вообще говорил редко и когда его голос – низкий, ровный, как гул реки подо льдом – раздался из-за костра, оба невольно повернулись к нему.

— Гора не спрашивает, готов ли ты. Она спрашивает, правду ли ты несёшь. Это разные вещи. Можно быть готовым и нести ложь. Тогда гора промолчит и ты уйдёшь, думая, что всё в порядке. Можно быть не готовым и нести правду. Тогда гора ответит. Но будет больно.— Почему больно? — спросил Николай Сергеевич.— Потому что правда всегда болит. — ответил Мичил — На то она и правда. Если не болит, значит, это не правда, а так, удобная выдумка.

Он подбросил в костёр ветку лиственницы. Огонь принял её с тихим, благодарным треском и сноп искр взлетел в серое небо. Как будто души деревьев, освобождённые пламенем, возвращались туда, откуда пришли.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

После привала они начали подъём.

Тропа на Чочур-Муран была старая, ещё шаманских времён. Не тропа даже, а намёк на неё: где-то камень, отполированный сотнями ног за тысячу лет, где-то зарубка на лиственнице, сделанная, может быть, при царе, а может, в прошлом году, не разберёшь, потому что дерево хранит знак, не выдавая его возраста. Снег на склоне лежал неровно, где-то плотный, убитый ветрами в монолит, где-то рыхлый, глубокий, прячущий под собой камни, готовые подвернуть ногу или сломать щиколотку. Подниматься было трудно. Николай Сергеевич, непривычный к ходьбе по склонам, дышал тяжело и дважды оступался. Во второй раз Мичил, шедший за ним, подхватил его под локоть. Легко, без усилия, как подхватывают падающий лист.

Туйаара шла первой и в её движениях было что-то ритуальное. Не суета восхождения, а мерный, почти торжественный шаг. Она не просто поднималась на гору. Она входила в пространство, которое помнило её ребёнком, помнило её отца молодым, помнило ещё те времена, когда по этой тропе поднимались шаманы в ритуальных одеждах и солнце встречало их на вершине как равных.

На полпути она остановилась. Повернулась. Посмотрела на Николая Сергеевича. Он как раз догнал её, запыхавшийся, раскрасневшийся, с запотевшими очками, сквозь которые глаза его казались двумя мутными рыбками в стеклянном аквариуме.

— Вы спрашивали про веру, — сказала она — Про то, верю ли я, что мысль остаётся в воздухе. Я не договорила.— Я слушаю.

Она помолчала, подбирая слова – не потому что не знала, что сказать, а потому что знала слишком хорошо и боялась, что слова окажутся меньше того, что она хочет в них вместить.

— Мой народ верил тысячу лет. — начала она — Не просто так. Вера – это не сказка. Это способ выжить. Вы живёте в городе, у вас есть доктора, аптеки, тёплые дома, полиция, которая приходит, если кто-то ломится в дверь. У вас есть законы, которые защищают вас от других людей. А что защищает человека здесь? — она обвела рукой тайгу, сопку, небо — Здесь нет полиции. Нет докторов. Нет законов. Только ты и мир. И мир огромен, а ты мал. И если ты не веришь, что мир с тобой говорит, ты сходишь с ума от одиночества. Или умираешь. Вера – это не слабость. Вера – это способ быть не одному.

Она перевела дыхание.

— Вы думаете, мы кормим реку, потому что глупы? Нет. Мы кормим реку, потому что благодарны. Потому что река даёт нам воду и рыбу. Потому что по льду мы ходим на ту сторону. Потому что наши дети рождаются на её берегах и наши старики уходят в землю, глядя на неё. Река – это не вода. Река – это жизнь. А жизнь нужно благодарить. Не потому что она обидится, если не поблагодарить. А потому что благодарность – это то, что делает нас людьми. Без благодарности мы просто звери. Чуть более разумные звери, но звери.

Николай Сергеевич молчал. Он мог бы возразить, ведь у него было образование, были аргументы, были теории о происхождении анимизма как стадии развития религиозного сознания. Но он молчал. Потому что аргументы – это одно, а правда – другое, и сейчас, на склоне священной горы, под низким небом, в ветре, пахнущем снегом и вечностью, правда была на стороне этой высокой женщины с чёрной косой.

— Я не говорю, что наука это плохо.— Сказала она мягче — Я не говорю, что не нужно учиться, лечить, строить. Нужно. Но нельзя строить на пустом месте. Нельзя лечить тело, забыв о душе. Нельзя учиться новому, уничтожив старое. Потому что тогда ты останешься ни с чем. Ни с новым, ни со старым. Просто пустота.

Она отвернулась и пошла дальше. Вверх, к вершине, где её ждал камень, который был тёплым.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Ворон прилетел, когда они были уже на последнем подъёме.

Он спикировал откуда-то из облаков. Большой, чёрный, с перьями, отливающими синевой. Сел на сухую лиственницу у тропы. Склонил голову набок. И посмотрел на Туйаару.

Ворон – это не просто птица. В якутских поверьях ворон – это глаз Улуу Тойона, грозного божества Верхнего мира. Он видит всё. Он помнит всё. Он свидетель, прокурор и летописец в одном чёрном клюве. Увидеть ворона перед важным делом к тому, что за тобой наблюдают. Увидеть ворона, который смотрит прямо на тебя, к тому, что твоё дело замечено теми, кто выше.

Ворон каркнул резко, хрипло. Звук разнёсся над склоном и замер вдали.

— Что он сказал? — прошептал Николай Сергеевич.— Сказал: идите. — ответила Туйаара — Он не говорит «добро» или «зло». Он просто видит. А судить будет потом.

Ворон посидел ещё мгновение, расправил крылья – огромные, чёрные, как два крыла самой ночи – и улетел. Но чувство, что за ними наблюдают, осталось. И осталось до самой вершины.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Они достигли вершины на закате.

Солнце садилось за долину Туймаада и снег горел – оранжевым, розовым, лиловым, – всеми цветами, которые только есть у огня, умирающего и возрождающегося одновременно. Внизу, в дымке, лежал Якутск. Деревянный, приземистый, с редкими каменными домами и белой колокольней, похожей на свечу, которую забыли зажечь. Река обнимала его серой лентой, и в излучинах её блестел лёд, как чешуя огромной рыбы, уснувшей до весны.

Туйаара встала на колени. Сняла рукавицу. И прижала ладонь к камню.

Камень был холодный. Мёрзлый. Такой же, как все камни в апреле.

Она закрыла глаза. И стала ждать.

Николай Сергеевич стоял в стороне и смотрел на неё и впервые за весь день ему не хотелось ни спрашивать, ни записывать, ни анализировать. Он просто смотрел на высокую женщину с чёрной косой, стоящую на коленях перед горой и думал о том, сколько таких женщин стояло здесь за тысячу лет. И о чём они просили. И что им отвечала гора. И почему он, человек науки, материалист, атеист, чувствует сейчас что-то, чему нет названия в его книгах.

Время шло. Камень молчал.

И тогда Туйаара вспомнила отца. Не умом. Сердцем. Вспомнила его запах: табак, железо, хвоя. Вспомнила его голос: низкий, медленный, идущий откуда-то из глубины. Вспомнила его ладонь, огромную, тёплую, пахнущую металлом, на своём лбу, когда он в последний раз поцеловал её перед уходом в тайгу.

И камень стал тёплым.

Сначала едва-едва, как будто кто-то дышал на него изнутри. Потом теплее. Потом горячо, так горячо, что она отдёрнула руку и посмотрела на ладонь. Следа не было. Кожа была цела. Но тепло осталось. Не в камне, не в ладони, а где-то глубже, в том месте, которое она не могла назвать, но которое знала всегда. В том месте, куда отец поцеловал её перед уходом.

— Ты жив. — прошептала она. — Ты жив!

И гора ответила. Не голосом, не словом, а ветром, что вдруг поднялся с востока и ударил в спину, подталкивая вперёд, в темноту, туда, где за Чочур-Мураном начиналась тайга и где в трёх днях пути ждал человек, который знал песню, способную изменить мир.

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Спускались они молча.

Уже внизу, когда сопка растворилась в сумерках, и костёр снова горел, и чай закипал в котелке, Николай Сергеевич спросил:

— Что теперь? — Голос его прозвучал тихо, но в тишине у костра он был слышен отчётливо.

Туйаара помешала чай веточкой, прежде чем ответить.

— Теперь в верховья. Три дня пути минимум. Может, больше. Как лес решит.— Вы говорили, что лес не пускает чужаков.— Да. — Она подняла голову и посмотрела на него — Но вы больше не чужак.— Почему?

Она не ответила сразу. Её тёмные глаза, те самые, что напоминали воду подо льдом, глубокую, хранящую что-то, чего не видно с поверхности, смотрели на него долго, изучающе, но без враждебности. Так смотрят не на чужака.— Потому что вы перестали задавать вопросы, на которые уже знаете ответ. — сказала она наконец — И начали слушать. Чужак – не тот, кто пришёл издалека. Чужак – тот, кто слушает только себя.

Он хотел что-то записать. Рука сама потянулась к карману, где лежал старый, потрёпанный, с загнутыми уголками страниц, блокнот. Но остановился на полпути. Вместо этого он просто кивнул.

— Мин өйдөөтүм. — сказал он — Я понял.

И она улыбнулась. Не широко, не ярко, а той скупой, сдержанной улыбкой, которая была у неё вместо смеха.

— Кырдьык. - Правда.

Мичил, сидевший поодаль, ничего не сказал. Он смотрел в огонь и лицо его было неподвижным. Но что-то в нём дрогнуло. На мгновение, на долю секунды. Может быть, он тоже понял. А может быть, наоборот, понял, что теряет её.

Чай закипел. Туйаара разлила его по чашам. Сперва Николаю Сергеевичу, потом себе, потом, помедлив, Мичилу. Он принял чашу молча, не поднимая глаз. Его пальцы на мгновение коснулись её пальцев, случайно или намеренно, кто знает. Она не отдёрнула руку. Но и не задержала.

Они пили чай в тишине и тайга вокруг них дышала глубоко, спокойно. Где-то вдалеке прокричал ворон. Где-то ещё дальше отозвался другой. И в этом была вся тайга. Не враждебная, не пугающая, а просто живая.

И где-то там, впереди, за тремя днями пути, а то и больше, ждал отец. И песня. И всё, ради чего они шли.