Глава 10

Глава 10

Прошел месяц. Целых тридцать дней, которые изменили ландшафт моей жизни до неузнаваемости. Моя спальня теперь напоминала не то сейф, не то музей странной, извращенной любви. В шкатулке, которую он же и подарил лежала коллекция. Серьги с бриллиантовыми подвесками, которые ловили свет даже в темноте. Тонкое колье из белого золота, холодное, как его прикосновение в тот первый раз. И тот самый браслет, который я теперь почти не снимала. Ценности на миллионы, если верить случайным поискам в интернете, которые я делала с замиранием сердца. Каждый предмет был безупречен.

Мой телефон был завален сообщениями с незнакомых, но уже ожидаемых номеров (он менял их, как перчатки). Не угрозами. Комплиментами. «Твои волосы на солнце сегодня были как расплавленный шоколад». «Видел, как ты смеялась с той рыжей подругой. Звук твоего смеха — мой любимый звук». «Синее платье. На тебе оно выглядит как небо перед грозой. Прекрасно». Он видел меня всегда. Везде. И это больше не пугало. Это... согревало. Жутким, токсичным, но таким настойчивым теплом.

Букеты продолжали приходить. Уже не каждый день, но раз в неделю — обязательно. Теперь всегда 1001 роза. Алые, как первородный грех. Они стояли в огромных плетенных корзинах , которые тоже появились будто ниоткуда. Моя квартира пропиталась их запахом насквозь. Я сама пахла этим запахом. Он стал частью меня.

С Элли мы, конечно, обсуждали это бесконечно. Сидя у меня на кухне, попивая вино, она разглядывала очередное украшение, и ее глаза становились круглыми.— Черт, это же... это же Bvlgari, кажется? Или Cartier? — тыкала она в телефон, сравнивая фото. — Это безумие! На какие шиши? Он что, олигарх? Криминальный авторитет?— Не знаю, — честно отвечала я, вращая браслет на запястье. — Я спрашивала.Однажды, во время одного из наших свиданий (да, это слово теперь вертелось в голове без кавычек), я набралась смелости. Мы сидели в затемненной VIP-ложе в кино, и я, не глядя на его профиль, спросила:— Кем ты работаешь, вообще?Он не ответил сразу. На экране неслись кадры триллера, но я не видела их. Чувствовала только его взгляд на себе.— Тем, кто обеспечивает, — прозвучал наконец ровный, без интонаций ответ. И его пальцы, холодные и твердые, сцепились с моими. Больше я не спрашивала.

Самое странное и пугающее было то, что я привыкла. Как к хронической болезни. Острая боль страха ушла, осталась ноющая, привычная зависимость. Я ловила себя на том, что в середине дня начинаю проверять телефон, ожидая его сообщения. Если оно запаздывало, во мне просыпалась тупая, раздражающая тревога. Не за свою безопасность. А от мысли: а вдруг он разочаровался? Вдруг я сделала что-то не так? Вдруг это закончится? Мысль о том, что он может исчезнуть так же внезапно, как появился, вызывала уже не облегчение, а панику. Я стала Хатико в своем личном, исковерканном адаптацией кошмаре.

И я до сих пор не знала его имени. Он никогда не представлялся. А я, опутанная паутиной страха, благодарности за подарки и этого странного, зависимого влечения, как-то не решалась спросить. Он был просто Он.

Сегодня все пошло наперекосяк. Я заболела. Вирусом, с температурой, ломотой в костях и полным отсутствием сил. И, как настоящий друг, Элли, отгуляв пары, примчалась ко мне. С сумкой, набитой лекарствами, апельсиновым соком, огромной пиццей «Пепперони» и двумя молочными коктейлями из нашего любимого кафе.— Ты же не заразная, — бодро заявила она, снимая куртку и уже чувствуя себя хозяйкой. — А одной тебе скучно будет болеть.

Вечер мы провели, как в старые, добрые времена, до всех этих роз и бриллиантов. Укутавшись в пледы, с пиццей на коленях и плохим ромкомом по телевизору. Говорили обо всем. О глупых преподавателях, о Владе с его вечными проделками, о планах на лето, которые теперь казались такими призрачными.

И, конечно, говорили о Нем.— Слушай, — Элли облизнула палец от сыра и повернулась ко мне, ее лицо стало серьезным. — Я, конечно, все понимаю. Страшно, загадочно, опасно... Но, девка, ты посмотри на все это! — она махнула рукой в сторону спальни, где в шкатулке лежало состояние. — Это же не просто симпатия. Это... помешательство. Но с бюджетом как у шейха! Ты не думала, что... может, стоит перестать делать вид, что это какая-то игра в кошки-мышки? Может, ему просто... страшно сделать первый шаг в нормальном ключе? А ты вся в сомнениях.

Я отмахнулась, как всегда, сделав глоток сладкого, холодного коктейля.— Прекрати, Эл. Это не так. Ты не понимаешь...— А что понимать-то? — она не сдавалась. — Мужик в тебя влюблен по уши, осыпает золотом и цветами, является по первому зову. Он тебя хоть пальцем тронул когда-нибудь против твоей воли?— Нет, — тихо призналась я. Если не считать того первого, леденящего прикосновения к лицу во сне и надевания браслета... Но это же мелочи. Не считается.— Ну вот видишь! Может, он просто... странный. Богатый и странный. А ты затягиваешь эту пьесу. Встречайтесь уже нормально! Сходите в ресторан, в кино. Узнай наконец, как его зовут, ради всего святого!

Я снова отмахивалась, шутила, что не пойду на свидание с маньяком, даже если он в «Гуччи». Но у себя в голове, в той самой части, которая была уже сильно отравлена его вниманием, я проговорила правду, которую боялась сказать вслух даже самой себе.

Он красивый. Не классически, а той опасной, внутренней красотой, которая исходит от абсолютной уверенности и власти. Его серые глаза видели меня насквозь, и в этом было что-то невыносимо интимное. Его низкий, ровный голос будил мурашки, а не только страх. Он запал мне в голову. Не как кошмар, а как навязчивая, доминирующая мысль. Я ловила себя на воспоминаниях о том, как он провожал меня взглядом, как звучало его «красотка», как холодно сияли подаренные им украшения на моей коже. Я ждала его сообщений не как приговора, а как подтверждения своего существования. Его одобрение стало важнее, чем я могла допустить.

Я смотрела на Элли, которая с энтузиазмом доедала кусок пиццы и планировала наше лето, как будто в нем не было места черным BMW и букетам в тысячу роз. И я понимала, что между нами пролегла невидимая, но непреодолимая пропасть. Она жила в мире, где любовь начинается с улыбки и предложения сходить на кофе. Я жила в мире, где любовь ,если это можно было так назвать,началась со слежки, угроз и была куплена за миллионы. И самым страшным было то, что мой мир, мой извращенный, токсичный мир, начинал казаться мне единственно реальным. А ее светлые, простые планы — наивной сказкой, в которую я больше не верила.

Вечер тянулся, как густой, сладкий сироп. Мы доели пиццу, пальцы блестели от жира, и это было по-детски нелепо и прекрасно. Элли, разморившаяся от еды и тепла под одеялом, переключила ужастик на какое-то дурацкое реалити-шоу про переделкику интерьеров. Мы смеялись над чудовищным вкусом участников, кричали на экран, подсказывая очевидные решения. На какое-то время я забылась. Просто была девушкой на больничном, которой подруга привезла вкусняшек. Никаких бриллиантов, никаких алых роз. Только мы, диван и крошки на животе.

— Ой, смотри, этот фиолетовый! — заливисто хохотала Элли, тыкая пальцем в экран. — Прямо как твои шторы после той твоей экспериментальной покраски!

Я фыркнула, и от смеха в груди заломило. Это было больно и здорово одновременно. Но даже в этом смехе, в этом кусочке нормальности, сидела заноза. Мой взгляд то и дело цеплялся за телефон, лежавший на журнальном столике в стороне. Он молчал. И это молчание было громче нашего смеха.

Позже, когда шум из телевизора сменился тихим бормотанием ночного эфира, мы перебрались в спальню. Элли, как заправская сиделка, принесла мне воду и таблетки, заставила переодеться в свежую пижаму.— У тебя тут просто лавка цветочника, — проворчала она, пробираясь к свободной стороне кровати мимо очередной массивной вазы. — И пахнет... интенсивно.

Я лишь пожала плечами, укладываясь под одеяло. Запах был моей атмосферой, моим новым воздухом. Элли выключила свет, оставив только слабый отсвет уличного фонаря из-за плотных штор. Мы лежали в темноте, и тишина снова стала давящей.

— Знаешь, — тихо начала Элли, глядя в потолок. — Я, конечно, треплюсь тут про свидания и все такое... Но если что... если что-то пойдет не так. Ты скажешь? Правда?

Ее голос в темноте звучал не как голос подруги, которая мечтает о романтике, а как голос человека, который видит пропасть, но не знает, как через нее перебросить мост.— Конечно, — соврала я шепотом. — Спи уже.

Через некоторое время ее дыхание стало ровным и глубоким. А я лежала, прислушиваясь к двум разным ритмам: спокойному посапыванию Элли и бешеному стуку собственного сердца. Телефон на тумбочке был черной дырой, притягивающей взгляд. Я сжала руку в кулак, и холод металла браслета коснулся кожи. «Он подчеркивает линию запястья».

Сон накатил внезапно и тяжело. Но это не был покой. Мне снилось, что я иду с Элли по торговому центру, мы смеемся, держимся за руки. Но при каждом повороте, в витринах каждого магазина, вместо манекенов стоит он. Весь в черном, с непроницаемым лицом. И он смотрит. А потом Элли оборачивается ко мне, и у нее его серые, холодные глаза. Она открывает рот, и звучит его низкий голос: «Красотка». Я отшатываюсь, падаю назад, и падаю в огромную, мягкую гору алых роз. Они обволакивают, душат своим сладким запахом. Я пытаюсь крикнуть, но во рту — лепестки.

Я проснулась от собственного тихого, подавленного всхлипа. В комнате было темно. Рядом посапывала Элли. На экране телефона горело уведомление. Сообщение, пришедшее два часа назад. Когда я уснула.

«Спокойной ночи, красотка. Выздоравливай. Завтра будет что-то особое.»

Я прочла эти слова, и по телу разлилось странное, греющее спокойствие. Тревога улеглась. Он не забыл. Он планирует. «Что-то особое». Предвкушение, острое и сладкое, как лезвие, кольнуло под ребра. Я прижала телефон к груди, перевернулась на бок, спиной к спящей Элли, и снова закрыла глаза. На этот раз сон пришел быстро, без кошмаров. Я заснула с тонкой улыбкой на губах, обвив рукой подушку, как будто обнимая тень, которая стала единственной гарантией в этом новом, сюрреалистичном мире. А браслет на запястье холодно блеснул в темноте, ловя первый проблеск утреннего солнца, которое уже подбиралось к краю плотных штор.

Утро пробивалось сквозь щели в шторах полосками холодного, белесого света. Я проснулась раньше Элли. Не отдохнувшей, но пронзительно, неестественно бодрой, как будто меня всколыхнул изнутри электрический разряд. Сообщение «что-то особое» жгло сознание, вытесняя все остальное. Я лежала неподвижно, слушая, как Элли ворочается во сне, и чувствовала, как тревожное ожидание скручивается в тугую пружину внизу живота.

Она наконец открыла глаза, поморгала, села на кровати, растрепанная и милая.— Уфф, — крякнула она, потирая шею. — Твоя подушка – орудие пыток. Как ты? Температура есть?

— Нормально, — ответила я слишком быстро, слишком легко. — Голова не болит. Вроде отошла.Я уже встала, поправляя пижаму. Мне было неловко в ее присутствии, будто она застала меня за чем-то постыдным. За этой моей утренней, тайной лихорадкой ожидания.

Элли прищурилась, наблюдая, как я нервно поправляю одеяло, а взгляд мои то и дело скользит к тумбочке.— Странная ты какая-то, — констатировала она. — Вчера еле шевелилась, а сегодня скачешь как электровеник. Выпила чего?

— Нет, просто выспалась, — солгала я, направляясь на кухню. — Буду завтрак делать. Блины хочешь? Осталось тесто.

— Да я, в принципе, не откажусь, — нерешительно сказала она, плетясь за мной.

Кухня была залита утренним светом, который казался мне сейчас назойливым и лишним. Я суетливо принялась доставать сковороду, тесто из холодильника. Движения были резкими, механическими. Элли села на высокий стул у барной стойки, подперев голову рукой, и наблюдала. Ее молчаливое внимание давило сильнее любых расспросов.

— Слушай, — вдруг сказала она тихо. — А он не писал? Ну, за ночь?

Сковорода зашипела от масла. Я вздрогнула.— Писал. Пожелал спокойной ночи. И выздоровления, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, пока переливала тесто на раскаленную поверхность.

— Мило, — протянула Элли, но в ее голосе не было умиления. Была настороженность. — И что, «что-то особое» уже придумал?

Я резко обернулась к ней:— Ты читала мои сообщения?— Телефон на тумбочке светился. Я в туалет ночью вставала. Не специально, — пожала она плечами, но не извинилась. — Так что же «особенное»?

— Не знаю, — бросила я, с силой переворачивая блин. — Узнаю, когда будет.

Завтрак прошел в тягостном, прерывистом молчании, которое мы пытались заполнить шумом ножей и вилок. Я поставила перед ней стопку идеальных золотистых блинов, сметану, варенье. Сама взяла один и стала есть,мысленно высчитывая, сколько часов осталось до вечера. До «чего-то особенного».

Элли ела медленно, изучающе глядя на меня.— Ты его совсем не боишься теперь, да? — наконец спросила она, откладывая вилку.— Я... не думаю об этом, — уклончиво ответила я.— А надо бы, — ее голос стал твердым, почти жестким. — Потому что я, глядя на тебя сейчас, начинаю бояться. Не за него. За тебя.

Я фыркнула, отодвигая тарелку:— Перестань драматизировать. Я просто привыкла. Не делать же из каждой его выходки трагедию.— Это не привычка, — тихо, но четко сказала Элли. — Это... это как будто ты ждешь следующей дозы. Смотришь на дверь, на телефон. Ты здесь, но тебя здесь нет. Ты вся там, у него в голове, в его играх. И мне от этого... стыдно сказать, но страшно.

Ее слова, такие точные, такие неудобные, повисли в воздухе. Я не знала, что ответить. Потому что она была права. И я ненавидела ее в этот момент за эту правду.

— Тебе пора на пары, — холодно сказала я, вставая и отнеся свою почти нетронутую тарелку к раковине.Элли вздохнула, поняв, что разговор окончен. Она допила сок, собрала свои вещи.— Да. Ладно... Ты побереги себя. Правда. И... звони, если что. Всегда.

Она обняла меня на прощание, но это объятие было деревянным, с обеих сторон. Дверь закрылась за ней, и я замерла посреди кухни, вдруг осознав ледяную тишину, которая воцарилась после ее ухода. Тишину, которую теперь мог нарушить только один человек. Я посмотрела на телефон. Ничего. Еще рано.

Я медленно вернулась в спальню. Села на край кровати, которую мы делили с подругой, и уставилась на свою руку. На браслет. «Что-то особое». Что он мог придумать? Подарок еще дороже? Еще более личный? Или... что-то совсем другое?

Страх, который Элли пыталась разжечь во мне, был далек и тускл. Его полностью затмило это жадное, всепоглощающее любопытство. Я ждала. Как наркоман. Как пленник. Как та самая Хатико, которая уже и не помнила, зачем ждет, помня только, что ждать — это единственное, что имеет смысл. И в этом ожидании было больше жизни, чем во всем прошедшем утре с блинами и заботливой подругой. И это было самым большим предательством — по отношению к Элли, к себе, ко всей своей прошлой жизни. Но остановиться я уже не могла. Да и не хотела.