Глава 8

Глава 8

(Запись из моего ежедневника, датированная сегодняшним утром):«Завтра выходной. Странно осознавать, но я жду. Жду его «подарка». Эти четыре дня тишины... они оказались хуже, чем букеты. Пустота гудела в ушах, и я ловила себя на том, что прислушиваюсь к шагам в подъезде, к скрипу лифта. Он стал частью фона моей жизни, как городской шум за окном. И когда фон выключается, обнажается тишина, в которой слишком громко звучат собственные мысли. И эти мысли... они возвращаются к нему. Кто он? Что будет в следующий раз? Я даже сделала Polaroid-снимки его букетов и вклеила их в этот дневник. Как доказательство. Или как трофеи? Не знаю. Знаю только, что не хватает этого адреналина, этого леденящего ужаса. Я заболела. И болезнь эта пахнет розами.»

Предвкушение висело в воздухе весь день, сладковато-тревожное, как запах перед грозой. Я делала все по заведенному порядку, будто пыталась ритуалами удержать хрупкое равновесие. Генеральная уборка. Пыль стиралась с поверхностей с каким-то ожесточением. Я мыла полы, и мысль о том, что завтра на этом полу может стоять новая корзина, заставляла меня протирать один и тот же участок снова и снова.

Потом кухня. Я решила устроить себе маленький праздник. Приготовила пасту карбонару, кропотливо смешивая желтки с пармезаном, жарила панчетту. Делала «Оливье», точь-в-точь как мама — с колбасой, солеными огурцами и горошком. Процесс готовки, эти знакомые, почти медитативные действия, успокаивали. На столе пахло вкусно и по-домашнему. Казалось, вот он, островок нормальной жизни.

Но когда я села есть, паста показалась безвкусной. Я елозала вилкой по тарелке, а сама думала: «А вдруг он уже здесь? Смотрит?». Я доела через силу, убрала со стола, и странная, гнетущая усталость навалилась на меня. Не физическая, а нервная — как после долгого ожидания в очереди к стоматологу.

Я прилегла на диван, укутавшись в плед, и уставилась в потолок. Мысли путались: то тривиальные планы на завтра, то вспышка памяти о холодных пальцах во сне, то образ бордовых роз в мойке. Я почти начала дремать, когда тишину разорвал резкий, настойчивый звонок в дверь.

Сердце не екнуло, не упало. Оно просто замерло. А потом начало биться медленно и тяжело, как молот. Я знала. Я точно знала. Я даже не поднялась сразу. Сначала взгляд упал на телефон, лежавший рядом.

Он завибрировал. Одно новое сообщение.

«Я же говорил, подарок будет интересным. Не пугайся, красотка.»

Интересным. Слово повисло в воздухе, обрастая леденящими догадками. Я поднялась с дивана. Ноги были ватными, но несли меня к двери сами, будто на автопилоте. Я не смотрела в глазок. Не спрашивала «Кто там?». Просто медленно, с чувством обреченности, отодвинула верхний замок, потом нижний. Я открыла дверь.

И мир сузился до размеров дверного проема.

На пороге стояла фигура. Высокая, мощная, закутанная в черное: длинное черное пальто, черные перчатки, черный капюшон, низко надвинутый на лицо. Из этого мрака, как из глубокой пещеры, проглядывали только скулы и жесткая линия подбородка. Ни глаз, ни выражения. Это был просто силуэт, воплощенная тень.

И в его руках, почти скрывая нижнюю часть тела, стоял букет. Он был чудовищным. Вдвое, нет, втрое больше предыдущих. Море алых, кроваво-красных роз, плотно спрессованных вместе. Они казались не цветами, а единой массой, живой, дышащей, пугающей своей избыточностью и масштабом. Их аромат ударил в нос — густой, пряный, почти одуряющий.

Я не могла пошевелиться. Не могла издать звук. Я просто стояла и смотрела на эту черную фигуру с этим алым монстром в руках.

Голос до меня донесся как будто издалека, сквозь вату. Он был низким, грубым, намеренно спокойным, но в этой спокойности чувствовалась стальная власть.

«Тут тысяча и одна роза. Взял красные. Потому что они такие же страстные, как и ты.»

Он произнес это без пафоса, как констатацию факта. И от этого было в тысячу раз страшнее. Он протянул корзину вперед. Механически, не думая, я приняла ее. Она была невероятно тяжелой. Мое тело податливо прогнулось под весом.

Он не двинулся с места. Его невидимый взгляд, я чувствовала, сканировал мое лицо, мою реакцию. Может, он ждал истерики? Страха? Благодарности?

Я молчала. Смотрела на него поверх моря алых лепестков.

«Поставь в комнату. Как договаривались.»

И с этими словами он медленно, не спеша, развернулся. Его черная спина растворилась в полумраке лестничной клетки. Я слышала, как его шаги, тихие и уверенные, удаляются вниз. Не бежал. Не скрывался. Ушел, как хозяин, выполнивший то, что планировал.

Я стояла на пороге, обняв тяжелую, пахнущую кошмаром корзину, и смотрела в темный провал подъезда. Звонок телефона внутри квартиры, наверное, Элли, прозвучал где-то очень далеко.

Он был здесь. Он прикоснулся к моей реальности. И оставил в моих руках не просто цветы. А материальное доказательство своего полного бесстрашия и моей... моей парализующей покорности.

Я зашла внутрь, спиной задвинула дверь, и, не включая свет, поплелась с этой ношей в спальню. Чтобы поставить на самое видное место. Как и договаривались.

Цветы были гипнотически, неестественно красивы. Это была не та красота, что радует глаз, а та, что приковывает взгляд в автомобильной аварии — пугающая, абсолютная, не оставляющая выбора.

Они не стояли, а владели пространством. Массивная корзина была похожа на пьедестал для темного идола. В полумраке комнаты этот алый массив излучал собственное, призрачное свечение, отбрасывая на стены и потолок странные, шевелящиеся тени, когда ветерок из окна касался верхних лепестков. Это была красота, доведенная до абсурда, до гротеска. Красота, которая подавляла, а не восхищала.

А запах...

Запах сбивал с ног. Он не просто витал в воздухе — он был воздухом. Густой, плотный, осязаемый. Это был не свежий, весенний аромат розы с клумбы. Это была тяжелая, пьянящая сладость, похожая на запах дорогих духов, но без верхних, легких нот. Только сердцевина. Только ядро.

И под этой волной сладости, если принюхаться в самой глубине, сквозил едва уловимый, но отчетливый оттенок горечи. Как у увядающего цветка. Как у лекарства. Как у предчувствия.

Это была не красота и не благоухание. Это был памятник. Памятник его навязчивости, его ресурсам, его абсолютной власти над моим восприятием. Самый прекрасный и самый отвратительный запах в мире, который теперь навсегда будет ассоциироваться с тихим, грубым голосом в темноте: «...такие же страстные, как и ты».

Ощущение было невыносимым. Его запах — этот густой, удушающий, сладкий кошмар — въелся в кожу, в волосы, будто физическая метка. Я не могла оставаться в этом теле, пропитанном им. Я почти побежала в ванную, срывая с себя одежду, которая пахла теперь не мной, а им.

В душевой кабине я схватила не обычный гель, а тот самый, дорогой, в тяжелой матовой бутылке — «BYREDO rose of no man's land».Подарок на прошлый день рождения, который я берегла для особых случаев. Его аромат был заявлен как «алые розы и черный перец». Я щелкнула крышкой, и знакомый, но куда более изысканный и сложный запах ударил в нос. И в нем, в его сердцевине, была та самая нота. Та самая густая, бархатистая сладость красной розы.

Я вылила под струи воды щедрую, расточительную порцию. Пенистая, кремовая масса разошлась по телу. Я втирала ее с отчаянной силой, скребла кожу мочалкой, словно пытаясь стереть с нее невидимый слой. Пар наполнил кабину, смешиваясь с ароматом. Я закрыла глаза. Теперь это был мой запах. Мой выбор. Я сама облекала себя в этот аромат, пытаясь превратить его из орудия пытки в доспехи, в собственную кожу. Я вылила еще, и еще, пока бутылка не опустела наполовину. Влажный, пряно-сладкий туман стал таким густым, что им было тяжело дышать. Я была его центром. Я была розой.

Когда вода стала холодной, я вышла. Полотенцем не вытиралась, лишь промокнула кожу, оставив ее влажной, чтобы аромат впитался глубже. В зеркале, запотевшем от пара, виднелось расплывчатое отражение — бледное тело, темные волосы, тяжелые глаза.

Я не надела халат. Прошла в спальню налегке, в одном лишь черном кружевном белье — простом и обычном, но в этом контексте оно казалось чем-то иным. Ритуальным. Комната все еще тонула в запахе живых цветов, но теперь мое собственное тело пахло так же, смешиваясь с ним, создавая единое, душное пространство.

Я подошла к окну и резко дернула шнур, задергивая тяжелую портьеру. Затем вторую. Потом прошлась по всей квартире, погружая ее в искусственную ночь. Ни одна щель, ни один лучик уличного света не должен был проникнуть внутрь. Это было мое логово. Наше логово? Тишина стала абсолютной, приглушенной тканями.

Потом я подошла к кровати. Скинула старый комплект постельного белья, свернула его в клубок и отшвырнула в угол. Из шкафа достала новый — чистый, свежий, пахнущий чистотой и утюгом. Я тщательно, с какой-то маниакальной аккуратностью, застелила его. Натягивала уголки, расправляла складки. Это был еще один ритуал. Подготовка места. Чистый лист. Каждое движение было медленным, осознанным.

Наконец, все было готово. Я откинула край одеяла, села на прохладную, свежую простыню и вытянула ноги. Влажная кожа приятно холодила ткань. Я сидела в полумраке, в полной тишине, обнаженная, пропитанная ароматом его цветов и своих собственных, теперь тождественных им, духов. Смотрела на массивный темный силуэт букета в углу. Он был частью пейзажа. Частью ритуала.

Завтра. Он сказал «завтра».Я легла на спину, положила руки на живот, чувствуя, как бьется сердце. Не так часто, как можно было бы ожидать. Скорее, тяжело и мерно. Подготовка ко сну была завершена. Но сон не приходил. Я просто лежала в своем благоухающем, темном святилище, дожидаясь утра, которое должно было привести к вечеру. И чувствовала, как страх переплавляется во что-то иное — в томительное, леденящее кровь ожидание. Я была готова. Вымыта, одета в нужный запах, упакована в чистую ткань. Как предмет, приготовленный к вручению.

Время потеряло четкие очертания. Я лежала в темноте, уткнувшись лицом в свежую ткань наволочки, и пыталась дышать ровно. Но под кожей все еще бежали мелкие токи адреналина, а в ушах гудело. Мысль о том, что завтрашний вечер наступит неминуемо, была одновременно леденящей и... притягательной. Это пугало больше всего.

И тогда, в этой густой, ароматной тишине, на тумбочке вспыхнул экран телефна. Мерцающий свет озарил угол комнаты. Я медленно повернула голову. Незнакомый номер. Но сердце не дрогнуло от вопросительной паники. Оно просто тяжело и глухо качнулось в груди. Я знала. Кто еще мог писать в этот час?

Сообщение было коротким, как укол:«Это для меня, красотка?»

Он намекал на мой душ. На этот намеренно выбранный, совпадающий с его букетами аромат. Он видел. Чувствовал. Даже сквозь стены и расстояния. Или просто предполагал, зная мою психологию, мою попытку присвоить его оружие?

Усталость и странная истерическая отвага смешались во мне. Я не стала играть в непонимание. Не стала игнорировать. Мои пальцы скользнули по стеклу:«Мечтай.»

Одно слово. Вызов. Граница. Попытка отыграть хоть тень контроля. Я будто бросила крошечный камень в темную, бездонную воду.

Ответ пришел почти мгновенно, и в нем не было ни капли сомнения, только спокойная, железная уверенность:«Я не мечтаю. Я знаю.»

От этой фразы по спине пробежали мурашки. Он не воспринял это как отказ. Он воспринял это как часть диалога. Как кокетство. Мой слабый вызов лишь разжег его уверенность.

Переписка потянулась, как паутина. Он писал отрывисто, точно.

«Ты сегодня была прекрасна. В дверном проеме. Испуганная и гордая. Редкое сочетание.»Я отвечала с сарказмом, который с каждым сообщением становился все более хрупким, стеклянным:

«Наблюдаешь за мной, как за экспонатом? Скучное занятие.»

«С тобой — никогда не скучно. Ты постоянно удивляешь. Даже сейчас. Эта дерзость... она фальшивая. Но милая.»

Он разбивал каждую мою стенку. Каждую попытку отгородиться. Его сообщения не были грубыми или явно угрожающими. Они были... тотальными. Они признавали мой страх, видели насквозь мою игру и принимали ее, как взрослый принимает игру ребенка, заранее зная все правила и финал.

Мы перекинулись еще несколькими фразами. Он спрашивал, удобно ли мне. Говорил, что запах духов я выбрала идеально. Упомянул, что чашка в гостиной все еще на месте. Каждое его слово было одновременно заботливым и контролирующим. Я отвечала все более скупо, увязая в этой трясине. Усталость накрывала с головой, сознание начинало плыть. Страх и это странное, болезненное возбуждение от контакта смешались в тяжелый, дурманящий коктейль.

Последнее, что я помнила, — его финальное сообщение, пришедшее уже сквозь сонную пелену:«Спи. Тебе нужны силы. Завтра мы увидимся красотка).»

Я не ответила. Телефон выскользнул из ослабевшей руки и утонул в складках одеяла. Темнота, густая и сладкая от запахов, наконец поглотила меня целиком. Я уснула.