Глава 7

Глава 7

Сон этой ночи был беспросветно черным, тяжелым, как погружение в смолу. Я проснулась не от будильника, а от собственного резкого вздрагивания, будто от падения во сне. Сердце колотилось где-то в горле. Первое, что я сделала - не открыла глаза, а прислушалась. Тишина. Только тиканье часов и далекий гул города за окном. Ни шагов, ни щелчков. Но ощущение вторжения, оставшееся от вчерашних сообщений, висело в воздухе густым, липким туманом.

Я встала с ощущением, что не отдыхала ни минуты. Но внутри, сквозь усталость, пробивалось что-то новое - не страх, а холодная, острая, почти металлическая злость. Злость на него, на его игры, на эти цветы, на его наглые сообщения. Злость на саму себя за свою беспомощность. Сегодня я не позволю этому страху парализовать меня. Я решила это, стоя под ледяным душем, который должен был смыть остатки ночных кошмаров. Я надела простую, почти мрачную одежду - черные джинсы, темно-серый свитер.Завтрак пропустила, только влила в себя чашку крепкого кофе, который обжег желудок, но прояснил мысли.

Я вышла к своей машине, остро чувствуя спиной пространство за собой. Привычным движением завела мотор и выехала со двора. Первые пятнадцать минут пути были делом привычки: светофоры, пробки, утреннее радио. Я даже начала немного расслабляться, погружаясь в рутину. Но потом, меняя полосу, я мельком глянула в зеркало заднего вида.

И увидела его.

Черный силуэт BMW, плывущий в двух машинах позади. Длинная, хорошо знакомая царапина на правом крыле сверкнула под углом утреннего солнца. Кровь застыла в жилах. Он не скрывался. Он ехал спокойно, уверенно, как будто был моим теневым водителем, приставленным для охраны. Я резко прибавила скорость, вжавшись в спинку сиденья. Он не стал резко ускоряться, но плавно, без суеты, перестроился, сохраняя ту же дистанцию. Я свернула на следующем повороте, съехав с основного маршрута, - он последовал за мной, будто мы были связаны невидимой нитью. Я попробовала еще раз - сделала неожиданный крюк через тихий жилой квартал. Черный автомобиль, как тень, повторял все мои движения. Это уже была не слежка. Это была демонстрация. Он хотел, чтобы я его видела. Хотел, чтобы я знала: он здесь. Всегда здесь.

Эта мысль, вместо того чтобы парализовать, разожгла во мне ту самую холодную злость докрасна. Страх отступил, затопленный волной бессильной ярости. Я больше не пыталась оторваться. Я просто поехала прямиком в университет, сжимая руль так, что кости белели. Он ехал за мной, никуда не сворачивая, до самых ворот.

Я резко припарковалась на своем обычном месте у забора, выключила двигатель и несколько секунд просто сидела, глядя прямо перед собой. Потом, движимая импульсом, за которым не было никакой логики, только чистый вызов, я вышла. Я не побежала. Я медленно, спокойно, закрыла дверь и сделала несколько шагов к главному входу.

И тут я обернулась.

Его машина была припаркована прямо напротив, через дорогу. Стекла были затемнены, но я чувствовала его взгляд. Физически чувствовала. И тогда, прежде чем мозг успел остановить тело, моя рука сама поднялась. Резко, отрывисто. Я показала ему средний палец. Один, четкий, ясный жест. Не крича, не плача. Молча. Вложив в этот жест всю накопившуюся ярость, отвращение и вызов.

Я развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Спина горела, будто на нее было направлено дуло. Но я не обернулась. Я вошла в университет, и мир звуков, голосов, запахов кофе из столовой обрушился на меня, контрастируя с ледяной тишиной, что осталась за спиной.

Элли ждала меня у аудитории. Она что-то весело говорила, но, взглянув на мое лицо, замолчала.- Ты в порядке? Ты бледная, как полотно.- Не выспалась, - буркнула я, проходя мимо. - Доклад мучил меня весь вечер .Я не сказала ей ни о погоне, ни о жесте. Зачем? Она снова начала бы уговаривать не провоцировать, или, что хуже, снова заговорила бы о «безобидном поклоннике». Влад и Леха подошли через минуту, и мы вчетвером прошагали весь день: с пары на пару, в столовую, в библиотеку. Их болтовня, шутки, споры о пустяках создавали вокруг меня защитный кокон нормальности. Я смеялась в нужных местах, кивала, но внутри все еще горело то самое место, где вспыхнула злость, и леденело от осознания, что я только что бросила вызов человеку, который знает, как я бегаю ночью по своей кухне.

Вечером, вернувшись в пустую квартиру, я почувствовала колоссальную усталость. Я молча поужинала, приняла долгий душ, пытаясь смыть с себя ощущение этого дня. Потом села за стол и погрузилась в подготовку доклада по основам гражданского права. Это была муторная, кропотливая работа - анализ статей, судебной практики. На два часа я почти забылась, уйдя в мир правовых конструкций и исковых требований, где все было логично и подчинено правилам. Это был побег.

Закончив черновой вариант, я наградила себя большой кружкой горячего чая с медом. Закуталась в плед, взяла в руки книгу - простой, не требующий душевных затрат роман. Это был ритуал возвращения к нормальной жизни.

Но нормальности не получилось.

Телефон, лежавший рядом на диване, вибрировал, заставляя меня вздрогнуть и расплескать чай. Незнакомый номер. Тот самый. Сообщение было кратким:

«Пальцы слишком длинные?»

Он видел. Видел мой жест. И это его не разозлило. Это его позабавило. Я смотрела на эти слова, и чай в кружке вдруг показался ледяным. Злость, которую я лелеяла весь день, снова начала замещаться страхом, но я подавила его. Я не буду бояться. Я напишу. Мои пальцы затряслись, но я набрала ответ, полный сарказма, которого не чувствовала:

«Достаточно, чтобы показать, куда идти. Надоело уже, хватит играть в кошки-мышки. Чего ты хочешь?»

Ответ пришел почти мгновенно, будто он только этого и ждал:

«Надо тебя перевоспитать, красотка.»

И на этом всё. Больше ничего. Я ждала пять, десять минут, вглядываясь в экран. Больше не было ни точек набора, ни новых сообщений. Только эти слова висели в пустоте чата, как приговор.

«Перевоспитать».

Это слово звучало страшнее любой прямой угрозы. Оно означало не просто насилие. Оно означало намерение сломать, переделать, стереть меня и собрать заново - так, как нужно ему. Я отшвырнула телефон, как раскаленный уголь, и обхватила себя руками. Доклад по гражданскому праву, с его четкими параграфами о защите прав и свобод, лежал на столе и казался сейчас горькой насмешкой. В мире за стенами моей квартиры не было статей, защищавших меня от этого. Была только игра, правила которой писал он. И я, своим отчаянным жестом, только что подтвердила, что готова в ней участвовать. Но слово «перевоспитать» означало, что игра входит в новую, еще более страшную фазу. И я не знала, какими будут правила теперь.

Прошли четыре дня. Четыре странно тихих, почти пустых дня. Ни новых букетов у двери. Ни записок. Ни сообщений. Это затишье было хуже любой активности. Оно давило, заставляя постоянно ждать развязки, прислушиваться к каждому шороху в подъезде. Моя дерзкая выходка у университета, казалось, возымела обратный эффект - он не исчез, он затаился. И это молчание было страшнее его слов.

Я пыталась жить как обычно: университет, встречи с Элли и ребятами, домашние задания. Но внутри все время было напряжено, как струна. Я ловила себя на том, что в сотый раз проверяю почту у двери, хотя знала, что там ничего нет. Что вздрагиваю от звука уведомления на телефоне, даже если это всего лишь реклама.

На четвертый вечер это ожидание стало невыносимым. Сидя за учебниками, я снова и снова прокручивала в голове его последнее сообщение: «Надо тебя перевоспитать». Что это значит? Что он планирует? Это молчание - часть «перевоспитания»? Чтобы я сама начала скучать по его вниманию? Чтобы поняла, как мне «некомфортно» без его вторжения в мою жизнь?

От этой мысли во мне снова вспыхнула та самая едкая, отчаянная злость. Нет. Я не позволю ему думать, что он может так просто дергать меня за ниточки, то появляясь, то исчезая. Я схватила телефон. Страх был, но его заглушало желание вернуть себе хоть иллюзию контроля, спровоцировать, вывести его на чистую воду. С насмешкой, которой не чувствовала, я набрала сообщение на тот самый номер:

«Уже прошло четыре дня, а букета нет. Ты обиделся?»

Я отправила его и тут же зажмурилась, как будто бросила гранату и ждала взрыва. Сердце бешено колотилось. Что, если он действительно обиделся и сейчас придет выяснять отношения? Что, если я только разозлила его еще больше?

Ответ пришел почти мгновенно. Не взрыв. Холодное, ровное шипение.

«Нет. Просто ждал, когда ты спросишь. Скучала?»

Меня передернуло от этих слов. Он снова все перевернул, сделал так, будто я сама проявила инициативу, сама захотела его внимания. Я стиснула зубы, но отступать было уже поздно.

«Не за что скучать. Просто не привыкла к такой нестабильной "заботе". То тоннами, то ничего», - отбрила я, стараясь сохранить язвительный тон.

На экране снова замигали точки. Он печатал дольше обычного.«Забота требует подготовки. Новый букет будет особенным. Скоро придется тащить. Поставь его в комнату. На самое видное место.»

Лед пробежал по позвоночнику. Он не просто сообщал о следующем «подарке». Он отдавал приказ. «Придется тащить» - словно я его служанка, обязанность которой - принимать его дары. «Поставь в комнату. На самое видное место» - это было уже не вторжение в мое пространство, это была инструкция по его полному захвату. Он хотел, чтобы его «особенный» букет стоял там, где я сплю, где переодеваюсь, где пытаюсь чувствовать себя в безопасности. Он хотел быть последним, что я вижу перед сном, и первым - открыв глаза.

Я не ответила. Просто сидела и смотрела на эти строки, понимая, что перешагнула какую-то черту. Своей насмешкой я не отогнала его. Я дала ему понять, что жду его действий. И он ответил, подняв ставки. Теперь это был не просто букет у двери. Это был приказ. И самое страшное было то, что я уже почти смирилась с мыслью, что выполню его. Потому что «придется». Потому что страх перед тем, что будет, если я ослушаюсь, был сильнее отвращения к самой идее.

Я отложила телефон, встала и подошла к окну. На улице сгущались сумерки. Где-то там, в этих сумерках, он, возможно, уже выбирал эти «особенные» цветы. И я ждала. Не злости, не сопротивления во мне не осталось. Осталось только леденящее, покорное ожидание и понимание, что слово «перевоспитать» - это не метафора. Это план, который уже приводится в действие. И первый этап - заставить меня добровольно впустить его символ в самое сердце своего убежища.