Глава 8: Тени в лесу

Лес встретил Коула тишиной. Не той живой, наполненной ночными шорохами тишиной, к которой он успел привыкнуть за дни в стойбище, — а глухой, давящей, словно природа затаила дыхание. Даже ветер, кажется, обходил это место стороной.

Он отошёл достаточно далеко, чтобы музыка и голоса празднующих остались лишь смутным воспоминанием, отголоском иного мира. Здесь, в глубине леса, царила тьма, лишь изредка прорезаемая бледным светом луны, пробивающимся сквозь густые кроны.

Коул прислонился спиной к широкому стволу старого дуба и закрыл глаза. Он думал.

Отец. Мать. Их лица стёрлись за годы, но он всё ещё помнил тепло материнских рук и низкий, успокаивающий голос отца, когда тот рассказывал ему сказки у очага. Пепелище. Запах гари, который он, сеВарданетний мальчишка, почувствовал за милю до того, как увидел чёрный, дымящийся остов дома. Крики соседей. И дядя Бьёрн — единственный родственник, который забрал его, дал кров, еду, воспитание. А потом, спустя годы, показал своё истинное лицо. Коррумпированный, жестокий, торгующий жизнями ради золота.

Коул сжал кулаки.

Маргарет. Её улыбка, запах волос, обещания, которые она шептала ему в темноте. И та ночь. Её стоны. Не боли — наслаждения. И Мирдон, с самодовольной ухмылкой, потирающий ушибленные места после того, как избил его до полусмерти.

— А мы думали, ты вернёшься только утром. Если вообще вернёшься.

Слова вспыхнули в памяти, обожгли горло желчью.

Дыхание участилось. Он почувствовал знакомый зуд в кончиках пальцев, а затем — лёгкое потрескивание. Открыв глаза, он увидел, как между его пальцев пробегают тонкие голубоватые искры. Магия. Она всегда откликалась на его эмоции, особенно на гнев.

«Успокойся, — приказал он себе. — Ты нашёл себя. Ты нашёл место, где тебя приняли. Где учат. Где не судят по прошлому».

Но слова старейшины, сказанные несколько дней назад, не давали покоя: «Ты ищешь защиты, мальчик. Это правильный путь». Защиты. От кого? От чего? От своих же воспоминаний?

Злость вскипела с новой силой, затопила разум. Коул ударил кулаком по стволу дуба. Со всей силы, на которую был способен. Удар отозвался болью в руке, но он даже не сразу это почувствовал. Только когда опустил взгляд, увидел, что кора, грубая и шершавая, рассекла кожу на костяшках, и по пальцам течёт тёплая, липкая кровь.

— Чёрт, — выдохнул он, разглядывая рану. Не смертельно. Просто больно. Как и всё в этой жизни.

Он прислонился лбом к холодному стволу, пытаясь унять бешеный стук сердца. Думать о прошлом — яд. Он знал это. Но как перестать, если прошлое — это единственное, что у тебя было по-настоящему своего?

Он уже собрался возвращаться, когда краем глаза уловил движение. Далеко, между деревьями. Тусклые, мерцающие огни. Не факелы — те горят ярче, ровнее. Это было что-то иное: зеленоватое, призрачное, пульсирующее в такт неведомому ритму.

Коул замер. Первая мысль — показалось. Вторая — может, это кто-то из племени, тоже решивший прогуляться в праздничную ночь? Но старейшина говорил, что в эту ночь все должны быть в стойбище. Таков закон. Нарушать его — навлекать гнев Луны.

А огни двигались. Медленно, но целенаправленно. В одну сторону.

Разум кричал: «Иди в стойбище, это не твоё дело». Но что-то другое, глубоко внутри, толкнуло его вперёд. Любопытство? Или то самое предчувствие, о котором говорил старейшина, — что враги уже грядут?

Коул двинулся на огни. Стараясь ступать бесшумно, как учила Ки'ира на их совместных тренировках («Шаги должны быть мягкими, словно ты идёшь по воде, не желая потревожить гладь»), он пробирался сквозь подлесок, прячась за стволами и валунами.

Чем ближе он подходил, тем отчётливее понимал: это не просто огни. Это факелы, но с каким-то зеленоватым пламенем. И люди. Много людей.

Он нашёл удобное место — густой кустарник на небольшом пригорке, откуда открывался обзор на поляну внизу. Затаился, стараясь даже дышать через раз.

Процессия выходила из леса. Люди в длинных чёрных балахонах, глубокие капюшоны скрывают лица. Они двигались молча, ровной колонной по двое, и каждый нёс в руке факел с зелёным огнём. Коул насчитал не меньше трёх десятков. Замыкала шествие повозка, запряжённая парой лошадей — таких же чёрных, с матовой шерстью, почти невидимых в темноте. На повозке, под брезентом, угадывались очертания какого-то груза.

«Стража? — мелькнула мысль. — Нет. Старейшина говорил, что ближайший город в нескольких днях пути. Сюда никто не забредает случайно. Никто не знает об этом месте».

Процессия вышла на поляну и остановилась. В центре поляны Коул разглядел то, что сначала принял за груду камней. Но приглядевшись, понял — это руины. Остатки древнего сооружения, полуразрушенные колонны, поросшие мхом, и в центре — нечто вроде алтаря, массивная каменная плита, иссечённая временем и непогодой. Храм. Вернее, то, что от него осталось.

Люди в чёрном начали действовать слаженно, будто делали это сотни раз. Часть из них заняла позиции вокруг алтаря, остальные направились к повозке. Сняли брезент.

Коул едва сдержал возглас.

В повозке лежали кости. Огромные, неестественно белые, светящиеся собственным, внутренним светом в темноте. Первыми выгрузили длинные, изогнутые фрагменты — рёбра, понял Коул, глядя на их форму. Затем позвонки, каждый размером с человеческую голову. Их аккуратно укладывали на алтарь и вокруг него, создавая причудливую композицию.

Последним вынесли череп.

Он был огромен. Даже с того места, где прятался Коул, он видел его размер — не меньше полутора метров в длину, вытянутый, с массивными челюстями, усеянными острыми, как кинжалы, зубами, каждый из которых был с его предплечье. Глазницы, тёмные и пустые, смотрели прямо в небо, и в них, казалось, плескалась сама бездна.

Череп дракона.

Коул видел изображения в книгах, слышал легенды, но никогда не думал, что столкнётся с настоящим. Драконы вымерли сотни лет назад, истреблённые охотниками или ушедшие в иные миры. Их кости считались величайшей реликвией, артефактом невероятной силы. И вот они здесь, в руках сектантов, в сердце запретного леса.

Череп водрузили на вершину алтаря, прямо над сложенными рёбрами. Сектанты отошли, образовав круг. Главный — судя по более высокому росту и посоху, увенчанному тем же зелёным камнем, что светился на факелах, — встал напротив алтаря, лицом к черепу.

Тишина сгустилась до звона в ушах.

А затем главный заговорил.

Слова были гортанными, чуждыми, они царапали слух, рождая в груди неприятный холод. Коул не понимал их, но чувствовал: это не человеческий язык. Он старше, древнее, он принадлежит существам, что обитали в мире задолго до появления людей. Язык Хаоса.

Остальные подхватили. Хор голосов, низких и высоких, слился в монотонную, гипнотическую мантру. Зелёный огонь факелов заколебался, вытягиваясь вверх, словно стремясь к луне.

И кости отозвались.

Сначала слабо, едва заметным мерцанием. Затем зелёный свет, исходящий от черепа и рёбер, стал ярче, насыщеннее. Он пульсировал в такт словам, и каждый удар этой пульсации отдавался в груди Коула глухой, болезненной вибрацией.

Слова сектантов (Коул записывал их в памяти, надеясь, что феноменальная память, дар отца, поможет ему сохранить их для старейшины) звучали всё громче, всё исступлённее:

— Аг'талос, вор'угун, шан'гир мор'талис! — К'эль тар'ан, си'нора, вэль'тум гра'ах! — Иш'тар ка'али, мор'тах ур'зул, хан'гар ри'эль!

Свет становился невыносимым, режущим глаза. Коул зажмурился, но даже сквозь сомкнутые веки видел зелёное зарево. А затем ощутил это. Изменение в воздухе. Давление. Словно рядом открылась дверь в иное измерение, и оттуда хлынул ледяной, первобытный ужас.

Он открыл глаза.

Позади главного сектанта, прямо в воздухе, разверзлась тьма. Она не была похожа на ночь или тень — это была абсолютная, непроницаемая чернота, которая, казалось, поглощала даже свет. И в этой черноте проступил силуэт. Нечёткий, расплывчатый, но огромный. Гораздо больше человека. Он имел смутные очертания фигуры, но пропорции были чудовищно искажены: слишком длинные руки, слишком широкая грудь, и над всем этим — два горящих багровым огнём глаза, в которых не было ничего, кроме голодной, древней злобы.

Существо не произнесло ни слова, но голос раздался в голове у Коула — шипящий, ледяной, наполненный такой мощью, что его едва не вырвало.

— Порог открыт... жертва принята... я иду...

А затем ритуал достиг пика. Сектанты в едином порыве воздели руки к небу, и зелёный свет от костей взметнулся ослепительной вспышкой. Силуэт в портале дёрнулся, словно пытаясь прорваться сквозь невидимую преграду, но что-то удерживало его. Пока что.

Вспышка погасла так же внезапно, как и возникла. Кости на алтаре потускнели, стали обычными, мёртвыми. Портал схлопнулся, исчез, оставив после себя лишь лёгкий запах озона и страха.

Сектанты замерли на мгновение, а затем начали расходиться. Они собирали факелы, грузили опустевшую повозку. Главный что-то приказал резким, каркающим голосом, и процессия медленно двинулась обратно в лес, той же дорогой, какой пришла.

Коул не шевелился. Он лежал в кустах, вжавшись в землю, и молился всем богам, которых знал, чтобы его не заметили. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, но он заставлял себя сохранять неподвижность.

Когда последний зелёный огонёк скрылся за деревьями, он выждал ещё долгих десять минут. Только убедившись, что сектанты не вернутся, он медленно, миллиметр за миллиметром, пополз назад, в темноту леса.

Обратный путь был кошмаром. Он шёл не прямой дорогой, а делал огромные крюки, петлял между деревьями, несколько раз возвращался и снова менял направление — всё, чтобы сбить возможную слежку. Ветки хлестали по лицу, рука, разбитая о дерево, пульсировала болью, но он не останавливался. Страх гнал его вперёд, смешанный с чем-то ещё — решимостью предупредить, рассказать, не дать этому кошмару накрыть их всех.

Он вышел к стойбищу, когда луна уже клонилась к горизонту. Праздник давно закончился. Шатры спали, только редкие огоньки тлеющих углей у костров напоминали о недавнем веселье.

Коул, не раздумывая, направился к самому большому шатру. К старейшине.

Старик не спал. Он сидел у остывающего очага, завернувшись в шкуры, и смотрел на угли. Казалось, он ждал его.

— Ты что-то видел, мальчик, — не спросил, утвердил старейшина, едва Коул переступил порог.

Коул рухнул на колени у очага, пытаясь отдышаться. Слова путались, вырывались бессвязным потоком: сектанты, кости, череп, портал, силуэт, голос в голове.

Старейшина слушал молча. Его лицо, освещённое тусклым светом тлеющих углей, становилось всё мрачнее. Когда Коул закончил, старик закрыл глаза и долго сидел неподвижно.

— Слова, — наконец произнёс он. — Ты запомнил слова, которые они говорили?

Коул кивнул. Он закрыл глаза и произнёс вслух то, что запечатлелось в его феноменальной памяти:

— Аг'талос, вор'угун, шан'гир мор'талис. К'эль тар'ан, си'нора, вэль'тум гра'ах. Иш'тар ка'али, мор'тах ур'зул, хан'гар ри'эль.

Старейшина вздрогнул. Впервые за всё время Коул увидел на его лице не мудрое спокойствие, а настоящий, животный страх.

— Ты знаешь, что это значит? — прошептал старик.

Коул покачал головой.

— Это язык Древних. Тех, кто был до людей, до эльфов, до всех ныне живущих рас. Они не были богами, но стояли рядом с ними. Их называли Порождёнными Хаоса. И они жаждали одного — вернуться. Слова, которые ты произнёс, — это призыв. Зов, обращённый к самому сильному из них. К тому, чьё имя нельзя произносить вслух. Они называют его Первородным.

— Первородный? — эхом отозвался Коул.

— Он был запечатан тысячелетия назад, — голос старейшины дрожал. — Лучшими магами всех рас, ценой тысяч жизней. Его заточили в Бездне, откуда нет возврата. Но печать слабеет. И эти безумцы... они пытаются открыть проход. Частично. Достаточно, чтобы его сила просочилась в наш мир. Чтобы он мог влиять, направлять, искать себе слуг. Чёрный оборотень в Бране... он был одним из первых. Ощупь. Попытка найти носителя силы.

— Носителя? — переспросил Коул, и вдруг его осенило. — Метка. Ки'ира...

— Да, — старейшина кивнул. — Её метка — не просто проклятие. Это якорь. Если Первородный пробудится по-настоящему, он сможет использовать её как врата. Как вместилище части своей силы. Или как ключ к полному освобождению.

Коул почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Мы должны уйти, — выдохнул он. — Немедленно. Предупредить её...

— Ты прав, — старейшина поднялся, и в его глазах горела решимость. — Но не сейчас. Сейчас ты пойдёшь спать. Тебе нужны силы. А утром... утром вы покинете стойбище.

— Но...

— Первородный уже пробудился, мальчик. Не во плоти, но его воля уже здесь. Она будет искать метку. И найдёт, если вы останетесь. Вы должны уйти. Спрятаться там, куда не дотянутся даже его глаза. Я дам вам проводника. И карту. И благословение Луны.

Старейшина положил руку на голову Коулу, и тот почувствовал, как усталость, накопившаяся за ночь, наваливается на него тяжёлым грузом.

— Иди, — мягко сказал старик. — Ты сделал больше, чем мог. Теперь дай старику подумать, как спасти вас обоих.

Коул вышел из шатра. Ноги подкашивались, глаза слипались. Он добрался до своего шатра, рухнул на лежанку и провалился в глубокий, чёрный сон без сновидений.

А в лесу, на поляне с древними руинами, потревоженная тысячелетиями тишина больше не могла сомкнуться. Что-то пришло в этот мир. Что-то древнее, голодное и очень, очень терпеливое.