Глава 3: Имя под дождём

Дождь не унимался. Он струился по стёклам, заливал мостовую, превращал мир в размытую акварель из серого и чёрного. Коул шёл впереди, его шаги тяжёлые, будто каждый подъём ноги отрывал от земли часть прошлого. За ним, бесшумной тенью, двигалась Отрава. Она не казалась промокшей — скорее, сросшейся с этой мокрой, стекающей в ночь реальностью.

Они поднялись по знакомым, скользким ступеням к его — вернее, уже не его — дому. Свет в окне горел, жёлтый и предательски уютный. Коул на мгновение застыл, глядя на эту дверь. Всего несколько часов назад он выбегал отсюда с мыслью о бумажной работе и вечернем ужине. Теперь он возвращался, чтобы уйти навсегда.

Он толкнул дверь. Тёплый воздух, пахнущий воском свечей и... чужим запахом, ударил в лицо.

Маргарет стояла посреди комнаты, закутавшись в лёгкий шёлковый халат. Её волосы были влажными, будто она только что вышла из ванны, а на лице застыла смесь тревоги, вины и раздражения.

— Коул! — её голос сорвался на высокой ноте. — Вернулся!

Её слова замерли, когда взгляд скользнул за его плечо и уткнулся в закутанную в мокрый плащ фигуру с опущенным капюшоном. Настороженность в её глазах сменилась холодным любопытством.

— Кто это? — спросила она, скрестив руки на груди.

Коул не ответил. Он прошёл мимо неё, словно через пустое пространство, и направился к старому дубовому сундуку у стены. Его движения были резкими, механическими.

— Коул, я с тобой разговариваю! — в голосе Маргарет зазвенели стальные нотки. — Ты приходишь посреди ночи с какой-то... с этой... Кто она? Ещё одна твоя потерянная душа, которую нужно спасти?

Он распахнул крышку сундука. Внутри лежали простые, добротные вещи: шерстяные штаны, кожаный пояс, тёплая рубаха из грубой ткани, запасные портянки. Ничего лишнего. Ничего, что напоминало бы о «его» жизни здесь. Он начал складывать их в походный рюкзак из плотной вощёной кожи.

— Ты что, собираешься уйти? — теперь в голосе Маргарет прозвучал уже откровенный испуг, прикрытый гневом. Она шагнула к нему, но остановилась в двух шагах, будто наткнувшись на невидимую стену его молчания. — Из-за этого? Из-за того, что случилось? Коул, это была ошибка! Ты же понимаешь, я была в отчаянии, мне сказали, что ты погиб!

Он застегнул один ремешок, затем другой. Достал из ящика стола небольшой, но тяжёлый кошель — свои скудные сбережения, отложенные на чёрный день. Чёрный день настал.

— Молчишь? — её щёки залил румянец. — Молчишь, как всегда! Никогда не скажешь, что у тебя на душе! Просто копишь в себе, а потом... потом уходишь вот так, с первой попавшейся бродяжкой!

Отрава не шелохнулась. Она стояла у порога, вода с её плаща стекала на половик, образуя тёмную лужу. Капюшон по-прежнему скрывал лицо. Только руки, спрятанные в складках ткани, были слегка сжаты в кулаки.

— Кто ты? — вдруг резко обратилась к ней Маргарет, пытаясь заглянуть под капюшон. — Что ты ему наговорила? Чего ты от него хочешь? — Заткнись хоть на одну, чертову минуту! — крикнул Коул. Маргарет замерла. Она никогда не слышала, чтобы Коул кричал. Тем более на неё. — Ты прекрасно знаешь моё отношение с Мирдоном. Да, мы дружили в детстве втроём, и он возненавидел меня за то, что ты выбрала меня, а не его. Он возненавидел меня за ТВОЙ — он ткнул в её грудь пальцем, сильно надавил. Отрава схватила его за запястье, покачав головой — не надо, — ...выбор. — закончил Коул. — И теперь, ты требуешь от меня прощения за свой гнилой поступок. Маргарет, я любил тебя. Любил больше жизни. Я бы простил тебе всё. Любые ошибки, но измену... — голос его дрогнул, — я ухожу. Ты больше меня не увидишь. Никогда. Может быть, когда-нибудь, наши пути пересекутся. Но запомни. Когда это случится, мы будем незнакомцами. Не теми, кого связывают годы дружбы, любви и брака. Даже если ты меня узнаешь. Я тебя — нет.

Отрава медленно повернула голову в её сторону. Не поднимая лица. Это молчаливое внимание было страшнее любых слов. Маргарет отступила на шаг.

Коул взвалил рюкзак на плечо. Он казался непропорционально большим на его некогда стройной фигуре, но теперь, после сегодняшнего дня, он словно ссохся, стал меньше. Он обернулся и в последний раз окинул взглядом комнату: вышитые занавески, которые выбирала Маргарет, кровать с белоснежным покрывалом, портрет её отца над камином. Чужой мир. Чужая жизнь.

Его взгляд наконец встретился с взглядом невесты. В её карих глазах плескалась буря — обида, страх, растерянность, злость. Но не было того, что он, глупец, надеялся увидеть. Не было раскаяния. Не было любви. Была лишь уязвлённая гордость женщины, которую бросили ради непонятной нищенки.

— Прощай, Маргарет, — произнёс он глухо. Голос звучал чужим, безжизненным.

— Коул, не уходи! — она бросилась к нему, схватила за рукав. Её пальцы впились в ткань. — Пожалуйста! Мы всё можем исправить! Я объясню...

Он мягко, но неумолимо освободил руку.

— Объяснять нечего, — сказал он. — Ты уже всё объяснила. Действиями.

Он шагнул к двери. Отрава беззвучно посторонилась, пропуская его. На пороге он обернулся ещё раз.

— Мирдон, наверное, скоро вернётся. Не скучай.

И вышел в хлещущий дождь. За ним, как верный страж-призрак, последовала она. Дверь захлопнулась, отсекая тёплый свет и последние остатки его прошлой жизни.

Они шли по опустевшим улицам Брана. Дождь немного стих, превратившись в назойливую морось. Фонари, затянутые влажным маревом, отбрасывали на брусчатку длинные, дрожащие тени.

— Почему? — внезапно спросил Коул, не глядя на спутницу. Его голос прозвучал громко в промозглой тишине.

Она промолчала, давая ему договорить.

— Почему они тебя сдали? «Чёрные Черепа». Твои же. Главарь... Эвелин. Предала тебя, чтобы купить себе безопасность? — в его словах звучала не только жажда понять её, но и горькое узнавание. Он тоже стал жертвой предательства, пусть и в другом, более приземлённом масштабе.

Она шла рядом, её шаги были такими же бесшумными, как и в таверне, как и на кладбище. Казалось, она не ступала по мокрым камням, а скользила над ними.

— Не все связи основаны на верности, Коул, — наконец произнесла она, и её голос, низкий и немного хриплый, слился с шёпотом дождя. — Иногда — на страхе. Иногда — на выгоде. Я была... инструментом. Очень острым. И очень опасным для тех, кто держал меня в руках. Когда инструмент начинает напоминать о своей цене или грозит поранить хозяина — от него избавляются. Предательство... это просто способ очистить шахматную доску.

— Но они же боялись тебя! Легенду! Как они решились?

— Легенды создаются, чтобы их убивали, — сухо ответила она. — А страх перед призраком проходит, когда тебе в руки попадает его настоящее имя, его слабости, доказательства его человечности. У Эвелин всё это было. А у меня... — она на мгновение запнулась, — у меня не осталось ничего, кроме этого лука да нескольких стрел.

Он посмотрел на её профиль, смутно угадываемый под капюшоном. В её словах не было ни жалости к себе, ни гнева. Констатация факта. Как доклад о погоде.

— И твоё имя... настоящее... они тоже отняли?

На этот раз пауза затянулась. Они уже приближались к рыночной площади, вернее, к тому, что от неё осталось после нападения. В воздухе всё ещё витали запахи гари, крови и мокрого пепла.

— Они отняли больше, чем имя, — тихо сказала она. Так тихо, что слова едва долетели до него. — Они отняли память. Кусок за куском. Чтобы осталось только оружие. Только Отрава. Иногда... обрывки. Эльфийские слова. Сны о лесе, в котором я никогда не была. Имя... оно где-то там, в тумане. Но его не достать.

Он хотел что-то сказать, что-то банальное вроде «мне жаль», но слова застряли в горле. Какие могут быть слова перед такой бездной потерь?

Их путь лежал мимо полуразрушенных прилавков. И вот тут он впервые увидел её — не как тень, не как легенду, а как человека. Она замедлила шаг, её взгляд под капюшоном приковался к одной из развалин.

У обгоревшего столба, под жалким навесом из обрывка брезента, сидела на корточках девушка. Лет двадцати, не больше. Волосы, цвета мокрой соломы, коротко острижены по плечи и слиплись от дождя. Глаза были скрыты под широкой повязкой из грязной ткани. Руки, тонкие и бледные, она вытянула вперёд, ладонями вверх, а голову опустила на колени. Фигура полной покорности и отчаяния.

Она остановилась. Коул видел, как её плечи под плащом напряглись. Она подошла к девушке, порылась в складках своей одежды и достала серебряную монету — одну из тех немногих, что у неё были. Беззвучно опустила её в дрожащую ладонь слепой.

Девушка сжала пальцы, ощупала монету, и вдруг её лицо, худое и испуганное, исказилось гримасой отвращения.

— На! — она резко швырнула монету обратно, в грудь незнакомке. Монета звякнула о скрытую под плащом кирасу и отскочила в грязь. — Не надо мне денег от Ки'иры! Не надо!

Она застыла, будто её ударили. Она не отпрянула, не разгневалась. Просто стояла, и даже дождь, стекавший с её капюшона, казалось, замедлил свой бег.

— Что... что она сказала? — тихо спросила она, не отрывая взгляда от слепой, которая снова сжалась в комок, бормоча что-то невнятное под нос.

Коул перевёл. Его знания древних языков, бесполезные для карьеры писаря, вдруг нашли применение.

—«Ки'ира»... на хан'тийском наречии. Оно древнее, почти забытое. Означает... — он сделал паузу, подбирая слова, — «тот, кто забирает жизнь». Или «несущий тишину». В контексте их мифов — не просто убийца, а нечто вроде... проводника в небытие. Вестника конца.

Он умолк, наблюдая за ней. Капюшон чуть качнулся, как если бы она кивнула сама себе. Потом она медленно наклонилась, подобрала из грязи монету, тщательно протёрла её краем плаща и сунула обратно в скрытый карман.

— Ки'ира, — произнесла она вслух, пробуя слово на вкус. Оно прозвучало странно на её языке — гортанно, с лёгким шипящим призвуком на конце. — Хорошо. Теперь у меня есть имя. Пусть и украденное у страха.

Она повернулась к Коулу.

— Зови меня так.

Он кивнул. Ки'ира. Не Отрава. Не призрак. Имя. Первая ниточка, связывающая её с миром людей, пусть и ниточка, сотканная из тьмы.

Они двинулись дальше, к городским воротам. Стража у ворот была на удивлению немногочисленной и выглядела подавленной. Они даже не взглянули на пару мокрых путников — сегодня через эти ворота утекло слишком много горя, чтобы цепляться за формальности.

Когда они ступили на размытую дождём дорогу, ведущую в леса и холмы, Ки'ира спросила:

—Куда?

Её голос был ровным, но в нём впервые прозвучал оттенок чего-то, кроме безразличия. Любопытства? Надежды? Коул не был уверен.

— В трёх лигах отсюда, — сказал он, указывая в сторону темневшей на горизонте полосы леса. — Есть городок поменьше. Гленхольм. На его окраине, почти в лесу, стояла старая лесопилка. Сгорела лет десять назад. От неё остался каменный фундамент да полуразрушенный сарай. Место заброшенное, никому не нужное. Мы сможем там переждать... подумать.

— Подумать о чём? — спросила Ки'ира.

Они уже вышли за пределы городского света. Тьма сомкнулась вокруг них, нарушаемая лишь редкими зарницами на горизонте. Дорога под ногами превратилась в грязную колею.

— О том, куда идти дальше, — ответил Коул, сдвигая на лоб капюшон своего плаща. Дождь бил ему прямо в лицо, но это было почти приятно — очищало, смывало остатки прошлого. — О том, кто и зачем послал того оборотня. О том... — он взглянул на её смутный силуэт, — ...что делать с человеком, у которого есть имя, но нет прошлого, и с человеком, у которого есть прошлое, но не осталось будущего.

Они шли молча ещё некоторое время, слушая, как под ногами хлюпает грязь, как дождь шепчет в листве придорожных деревьев.

— Сарай, — наконец произнесла Ки'ира. — Это хорошее начало. Укрытие. Без прошлого и без будущего. Просто стены и крыша. На время.

— На время, — согласился Коул.

И они растворились в ночи и дожде, двое изгоев, нёсших с собой груз предательств, немой боли и нового, украденного у страха, имени, которое отныне будет их паролем в мире, где никто не ждал их возвращения.