Глава 1: Второй шанс

Сознание возвращалось медленно, сквозь вязкую пелену сна, в которой ещё мешались обрывки каких-то видений — мать, кажется, улыбалась ему, стоя на пороге дома, которого давно нет. Коул открыл глаза и тут же зажмурился — солнечный свет бил в щель между ставнями, резал, не давал покоя.

А потом до него дошло.

Солнце бьёт в глаза через окно. Значит, утро. Значит, рассвет давно кончился. Значит, он опоздал.

Коул, рыжеволосый парень с выбритыми висками и короткими волосами на макушке, сел рывком — голова дёрнулась, перед глазами поплыли цветные круги, и он едва не слетел с кровати, запутавшись ногой в одеяле. Сердце глухо заколотилось где-то в горле, так часто и противно, что он ощутил себя зайцем, загнанным в угол. Руки сами собой сжали простыню, и на миг он застыл, прислушиваясь к этому гулкому, паническому стуку.

Рядом спала Маргарет. Её чёрные, густые волосы были разбросаны по подушке тяжёлыми прядями, поблёскивающими в утреннем свете. Она дышала ровно и глубоко, с той беззаботной лёгкостью, какая бывает только у людей, которым не нужно никуда спешить на рассвете. На губах застыла лёгкая, счастливая улыбка — снилось что-то хорошее, что-то такое, чего у Коула давно уже не было.

Коул затаил дыхание. Стараясь не шуметь, натянул рубашку — грубая ткань царапнула кожу, но он даже не заметил. Напялил сапоги — один, второй, пальцы дрожали, шнурки не слушались, пришлось два раза перевязывать, и каждый узел выходил кривым, некрасивым.

Маргарет потянулась во сне — словно ленивая кошка, выгибая спинку, откинула волосы с лица. А потом приоткрыла глаза. Тёплый, ещё сонный взгляд пробежался по комнате, нащупал его фигуру, торопливо натягивающую куртку, и остановился. Сон медленно отступал, тяжёлые веки наконец поднялись, и глаза смогли сфокусироваться. Губы дрогнули в улыбке.

Мягкий и низкий голос с лёгкой сонной хрипотцой прозвучал в тишине:

— Уже уходишь?

Коул обернулся к ней. На одно мгновение — на два — задержал взгляд, впитывая каждую черту: и эти глаза, и эти волосы, и эту улыбку, ради которой стоило возвращаться домой. Потом наклонился, коснулся губами её лба. Кожа тёплая, пахнет сном и чем-то сладким — может, мёдом, может, просто ею.

— Да. — Он выпрямился, поправил съехавшую куртку. — Как всё закончится, я вернусь, и мы устроим ужин. Думаю, управлюсь к вечеру, хотя... — усмехнулся криво, и даже как-то устало — бумажная работа любит меня сильнее, чем ты.

Маргарет улыбнулась шире, присела на кровати, согнув колени под себя и приползла к краю, рядом с которым стоял Коул. Кончиками пальцев провела по его щеке — нежно, едва касаясь, и от этого прикосновения по коже побежали мурашки.

— Вряд ли, — шепнула она. — Но я пока займусь уборкой и готовкой. К твоему возвращению всё будет готово.

Коул кивнул с лёгкой улыбкой на губах. Задержал взгляд на ней ещё на мгновение, потом схватил со стола бумаги, сунул под мышку и вышел, прикрыв дверь почти беззвучно.

Город накрыл его с головой.

Бран, столица Эреборна, никогда не спал — даже на рассвете, когда солнце только выползает из-за крепостных стен и золотит крыши, улицы уже бурлили, галдели, звенели и воняли так, что у непривычного человека голова кругом шла. Купцы размахивали руками, зазывалы драли глотки до хрипоты, обещая лучшие товары по самым низким ценам, а музыканты на углах бренчали кто во что горазд — один пиликал на скрипке так, что хотелось дать ему по башке, лишь бы он прекратил этот осиный концерт, другой дудел в волынку, и этот гулкий, низкий звук смешивался с шумом толпы, с криками торговок, с рёвом ослов и скрипом телег.

Рынок уже шумел вовсю. Продавцы выкладывали товар — овощи, фрукты, мясо, рыбу, и всё это пахло, перемешивалось в один густой, тяжёлый запах, от которого к горлу подступала тошнота, если не привык. Покупатели толкались, торговались, ругались, хватали за руки, вырывали друг у друга товар.

Коул вздохнул. Всё, как всегда. Всё как вчера, как позавчера, как год назад.

Но что-то в этом утре было иначе.

Воздух казался тяжелее — липким, густым, будто перед грозой. Голоса людей звучали резче, смех — злее, взгляды — настороженнее. Люди жались друг к другу, косились по сторонам, говорили вполголоса, будто боялись, что их услышат. На центральной площади толпа текла в одну сторону — к эшафоту.

Сегодня казнь.

Коул поморщился. Он обязан там быть. Таковы правила. Его дядя, офицер Бьёрн, любил это дело — чтобы все видели, чтобы боялись. Демонстрация власти, акт устрашения для всех, кто осмелится бросить вызов закону. Коул сунул бумаги под мышку плотнее, поправил куртку и поплёлся за толпой, чувствуя, как внутри закипает противная, липкая тошнота.

Ещё вчера Бьёрн говорил о пленении особо опасного преступника. Того, кого прозвали Отравой. Убийца, исчезающий так, словно его жертвы погибали сами по себе — от проклятья, от гнева богов, от чего-то неведомого и страшного. Самый искусный наёмник клана «Чёрный Череп». Легенда, которую шептали по углам.

Город уже не раз принимал «ту самую Отраву». Только всякий раз это оказывался очередной преступник, не имеющий к легенде никакого отношения. Слухи же рисовали мифического убийцу — одни говорили, что он подземный эльф, другие — что ревенант, восставший из мёртвых, третьи утверждали, что это демон, призванный черночерепцами из самой бездны, которому платят душами своих же людей.

Коул в это не верил. Бумаги в его руках доказывали обратное. Сухие строчки докладов, казённые формулировки, печати и подписи — всё это говорило яснее любых слухов: Отрава — человек. Просто человек. Переданный властям самой главой «Чёрных Черепов», Эвелин, в обмен на неприкосновенность и сотрудничество.

Что само по себе было странным.

«Неужели дела у них настолько плохи?» — с сомнением подумал Коул, перелистывая документы на ходу. Страницы шелестели под пальцами, но информации было до смешного мало. Ни имени, ни возраста, ни примет. Только короткая пометка от Эвелин, выведенная витиеватым, почти каллиграфическим почерком: «Вы сами всё увидите... и будете удивлены».

Площадь была забита под завязку. Люди стояли плечом к плечу, дышали друг другу в затылки, переговаривались, переругивались, и в воздухе пахло потом, дешёвым элем и тем особенным, хищным возбуждением, какое охватывает толпу перед зрелищем.

Эшафот торчал посреди площади, как чёрный, обглоданный палец. Виселица нависала над помостом, четыре верёвки с петлями покачивались на ветру — лениво, почти ласково. За ней стеной вставали древние камни города, тёмные, замшелые, хранящие память о веках. А за стенами — молчаливый темный лес, как всегда неведомый и равнодушный.

На помосте стояли четверо.

Первого Коул узнал сразу — крупный мужчина с гладко выбритой головой и лицом, изрезанным шрамами так густо, что живого места не осталось. Карнифекс. Мясник. Он заманивал путников в свою таверну, убивал их, а потом продавал их плоть в деревне Изгоев. Про него рассказывали такое, что у Коула желчь к горлу подступала. Хотя, в этом городе это ощущение казалось нормальным.

Рядом стоял второй — худощавый, с кривым носом и растрёпанными, сальными волосами, которые падали на лицо некрасивыми патлами. Ворон. Он пробирался в дома, насиловал женщин и грабил их. Беременных не щадил — наоборот, таких любил больше всего. Коул читал его дело. Потом долго не мог уснуть.

Третьим был старик. Кожа да кости — она обтягивала череп так туго, что проступали все впадины, все бугры. Глаза почти невидящие, мутные, как у дохлой рыбы. По докладу — бездомный, украл хлеб с прилавка. Его семья бросила его из-за болезни, сделавшей его практически слепым. Дочь умерла, сын выгнал. Он стоял на помосте, сгорбившись, и смотрел в пустоту.

Коул сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Этот человек не был убийцей. Не был насильником. Не был каннибалом. Просто голодный старик, который захотел есть. Но приговор был вынесен. И завтра о нём никто не вспомнит.

Четвёртый стоял в капюшоне и плаще. Лица не видно, руки так же были скрыты под плащом, только тёмный силуэт, неподвижный, как камень. Вот он. Тот самый убийца. Легенда, призрак, страх города.

На эшафоте уже топтался Бьёрн. Он громыхал голосом, размахивал руками, пока палач затягивал петли — не спеша, смакуя каждое движение, будто рыбку на крючок насаживал.

— Дамы и господа! — голос его разнёсся над площадью, перекрывая гул толпы. — Сегодня свершится правосудие! Справедливость одинакова для всех!

Коул протолкался сквозь толпу — локтями, плечами, получая тычки и ругательства, поднялся на помост и протянул бумаги. Бьёрн даже не глянул на них. Продолжал вещать, раздуваясь от важности, как индюк на птичьем дворе.

— Вы узрите смерть каннибала, что заманивал путников в свою таверну! — Он ткнул пальцем в Карнифекса, и толпа взревела. — Что скажешь напоследок?

В ответ понеслись оскорбления — кто-то плевал, кто-то кидал тухлые яйца, одно разбилось о плечо мясника, и желток потек по рубахе, смешался с потом и грязью.

Мясник усмехнулся. Мерзко так, сыто, будто вспомнил что-то приятное.

— Не жалею. Хотите знать, как я устроил тот ужин? — голос его прозвучал громко, нагло. — Пришли путники, один отошёл посрать, я его прирезал, почистил кишки и подал его друзь...

Бьёрн махнул рукой — коротко и безэмоционально. Палач дёрнул рычаг. Люк открылся, и Карнифекс рухнул вниз. Только верёвка скрипнула, да тело дёрнулось раз, другой, третий — и затихло.

Остались трое.

Коул взглянул на дядю. Тот стоял, выпятив грудь, и на лице его играла довольная улыбка. Почему он не обратил внимание на последнего заключённого? Почему тянул, томил толпу? Видимо, ждал момента. Хотел устроить настоящее представление.

Бьёрн обернулся к следующему узнику. Медленно, давая толпе прочувствовать.

— А теперь... — голос его стал ниже, тягучим, как смола, которая течёт по дереву. — Ворон. Настоящее имя — Осрик Ларен. Преступник, изнасиловавший беременную женщину, после чего... — он замолчал на мгновение, обводя взглядом притихшую толпу. — ...вырезал из неё ребёнка. Живьём.

Толпа замерла. На секунду воцарилась гробовая тишина — такая густая, что слышно было, как ветер шевелит верёвки на виселице.

А потом — как взорвалось.

Крики, визг, мат. Кто-то плевал в сторону помоста, кто-то требовал разорвать его без петли, прямо здесь, руками. Женщина в первом ряду заорала дурным голосом:

— Стервятник! — и запустила камнем. Камень ударил Ворона в лоб, оставив красный след — глухо, с мокрым стуком, — но тот даже не покачнулся. Стоял, как столб, и только голова чуть приподнялась.

Ворон поднял лицо. Иссохшее, серое, глаза — чёрные провалы, в которых ничего не было. Ни страха, ни раскаяния, ни даже злобы. Только пустота.

И вдруг он усмехнулся. В этой усмешке было что-то нечеловеческое, будто он смаковал, словно вкус крови почуял.

— Она звала его Сашем, — произнёс он сипло, с хрипотцой. — Мальчик, не родившийся. А я дал ему имя — Безмолвие. Потому что он никогда испустит свой первый крик жизни...

Бьёрн ударил его кулаком. Со всей дури, в рожу. Ворон захрипел, сплюнул кровь — красная, брызнула на доски, — но ухмылка не сползла.

— Я бы сделал это снова, — прошипел он, облизывая разбитые губы.

— Довольно, — прорычал Бьёрн. Голос его дрожал от ярости. — Справедливость... одинакова для всех. — он часто повторял эту фразу, хотя Коул знал, что понятие справедливости у Бьёрна слишком расплывчатое.

Махнул рукой. Палач дёрнул рычаг. Люк открылся — Ворон сорвался вниз.

Толпа заорала. Кто-то выл от ярости, кто-то рыдал, кто-то смеялся — истерично, как резаный. Звуки смешались в один сплошной тяжёлый и давящий гул.

Коул стоял молча, сжимая папку с бумагами так, что они хрустели. Желудок скрутило. Он не жалел Ворона. Мразь он был, каких поискать. Но всё происходило слишком театрально. Слишком показушно. Суд — как на арене, а не в судебном зале.

Бьёрн повернулся к третьему. Старик поднял голову — медленно, с трудом, будто шея не держала. Худой, бледный, с выцветшими глазами, в которых не было злобы. Только тоска. Бесконечная и тягучая.

— Фарен Грилл. Обвиняется в краже еды с прилавка у уважаемого господина Эльгастера. — Бьёрн произносил это надменно, с расстановкой. — Преступление зафиксировано, вина очевидна. Наказание — смерть через повешение.

Старик приподнял голову выше. Губы его шевельнулись, и голос — слабый, но чистый, как ветер в поле — прозвучал над площадью:

— Я... просто хотел хлеба. День... три дня я ничего не ел. У них были горы еды, а я... я всего лишь... я не убивал... я не...

— Закон есть закон, — перебил его Бьёрн. Холодно, как лёд. — Воровство — преступление. Справедливость одинакова для всех. Независимо от возраста и соплей.

Старик опустил глаза. Плечи его сгорбились ещё сильнее.

— Моя дочь умерла от лихорадки, — голос его стал совсем тихим, почти шёпотом. — Сын выгнал меня, когда я ослеп. Я не прошу прощения. Только... не убивайте за хлеб. Не стоит того. Пожалуйста...

Бьёрн шагнул ближе. Наклонился к самому уху старика и прошептал — так, чтобы только Коул, стоящий рядом, мог услышать:

— Господин Эльгастер заплатил мне золотом. Чтобы воры знали: даже кусок хлеба может стоить жизни. Пусть боятся.

Коул сжал кулаки. Жар в груди поднялся к горлу, обжёг, заставил стиснуть зубы. Он знал. Знал, что дядя — мразь, каких поискать. Знал, что правосудие здесь — только ширма. Но слышать это вот так, в открытую...

— Ты подонок, — прошептал он.

Бьёрн махнул рукой.

Палач дёрнул рычаг. Старик даже не сопротивлялся — только закрыл глаза, будто провалился в сон. Тело его упало вниз, и верёвка дёрнулась.

И вновь наступила тишина.

Не та тишина, когда все молчат. А та, когда воздух становится плотным, как вода. Ни криков, ни ругательств. Только чей-то всхлип в толпе.

И в этот момент Коул заметил движение.

Пленник в капюшоне — тот, что стоял молча с начала казни, — повернул голову. Медленно. Едва заметно. Но достаточно, чтобы заметить.

Он смотрел прямо на тело старика. На тонкие ноги, болтающиеся в воздухе. На лицо, застывшее в вечном сне. Ни сожаления, ни гнева. Только внимание. Впервые за всё время.

Коул вздрогнул. По позвоночнику скользнул холод.

«Он... не реагировал ни на что. Ни на мясника. Ни на Ворона. Но сейчас...»

Тот, кто увидел в смерти старика что-то большее, чем в смерти убийц.

Бьёрн обернулся вновь.

— Ну, а теперь... — он поигрывал пальцами на рукояти меча, что висел на его поясе. Голос его стал особенно вкрадчивым. — Последняя в списке. Та, ради кого многие из вас сегодня пришли не за правдой, а за кровью. Ради легенды.

Он сделал шаг вперёд, нависая над пленником в капюшоне. Толпа напряглась — кто подался вперёд, кто отшатнулся.

— Отрава. Беспощадная тень ночи. Та, что убивала быстро, точно... бесследно. Даже сам король в штаны ссал при одном упоминании её имени. Сторожа не доживали до конца смены, если их постом интересовалась она.

Он приблизился, ухватил капюшон и резким движением сорвал его.

Мгновение. Напряженное затишье в толпе продолжалось.

Перед ними стояла девушка.

Молодая. Лет двадцати с небольшим. Чёрные, как воронье крыло, волосы спадали к плечу тяжёлыми прядями и застыли. Кожа с лёгким светлым оттенком, что говорило о её образе жизни — в тенях и ночи. Лицо с тонкими скулами, твёрдым подбородком, губы розовые, с четким контуром. Глаза — острые, тёмные, тяжёлые. Ни страха, ни мольбы. Только спокойствие. Такое глубокое, что становилось страшно.

Плечи расправлены. Осанка прямая. Спутанные ремни чёрной кожаной брони, запятнанные засохшей кровью, обтягивали тело воина, а не жертвы. Стояла, будто не на эшафоте, а на поле боя, и ждала не смерти, а сигнала к атаке.

Коул застыл.

— Что?.. — выдохнул он. — Это... это и есть Отрава?

Он получил совершенно не то, что ожидал. Эвелин оказалась абсолютно права. Он ждал уродливого убийцу, демона с рогами, чудовище в человеческой шкуре. А увидел женщину. Даже не монстра — человека. И всё же её взгляд... он был пустым. Не безумным, нет — именно пустым. Как будто она не здесь. Как будто она ушла куда-то далеко-далеко, а здесь осталась только оболочка.

— Чего, ждали когти, ядовитую слюну и клыки? — усмехнулся Бьёрн, развернувшись к толпе. — А нашли вон... – он обернулся к ней, и даже можно было уловить неловкость в его движениях, – девку. Да такую, что в кабаке к ней только пьяный подвалит — и то не первым делом.

Он подошёл ближе и ударил её. Сильно. В висок.

Голова дёрнулась, чёрные волосы метнулись, закрыли лицо. Но она не пошатнулась. Даже ноги не сдвинула. Только посмотрела на него — сквозь упавшую на лицо прядь, снизу вверх. И в этом взгляде была едва заметная насмешка.

— Сучка, — прошипел он и ударил снова — кулаком в живот, со всей дури.

Она согнулась. Воздух вышибло, это было видно по тому, как дёрнулись плечи. Но ни звука. Ни стона, ни вздоха.

— Смотрите! — воскликнул он, поворачиваясь к народу. — Вот кого вы боялись! Вот кого ждали, как Бледную смерть! Девчонка с глазами мертвеца и жопой, чтоб на неё таверны ставить! Не герой — посмешище!

Толпа загудела. Кто-то засмеялся — нервно, натужно, кто-то молчал, вглядываясь. Коул шагнул ближе к Бьёрну, схватил его за локоть, прошептал, чтобы не слышала толпа:

— Ты уверен, что это она?

— А если не она? — рыкнул Бьёрн, вырывая руку. — Пусть теперь думают, что она. Страх — лучшая цепь. А эта... — он сплюнул в сторону девушки, слюна упала на доски, — ...заслужит смерть хотя бы за то, как смотрит.

И тут раздался вой.

Длинный, протяжный, низкий. Он прокатился над площадью, ударил в стены, отразился эхом. От него воздух сгустился, стал липким, как патока, как смола. Люди замерли, затем вздрогнули разом, будто током ударило. Толпа зашевелилась — муравейник, в который сунули палку.

Бьёрн выдернул меч из ножен. Сталь звякнула, блеснула на солнце.

— К оружию! — крикнул он стражам. — Живее, мать вашу!

Зазвенели клинки, заскрипели арбалеты. Толпа рванула врассыпную — кто куда, давя друг друга, опрокидывая прилавки, топча упавших.

И тогда из-за стены показалась когтистая лапа.

Огромная. Мохнатая. Чёрная, как смола, как дёготь, как сама ночь. Она вцепилась в каменную кладку — царапнула, и камень посыпался крошкой, будто масло резанули. За ней — вторая.

Коул оцепенел.

Из-за стены, в три мощных прыжка, вылетело чудовище. Ростом не меньше десяти футов.

Оборотень. Но не такой, о каких поют пьяные менестрели в тавернах. Это было чёрное воплощение первобытной ярости. Густая шерсть, свалянная кровью и грязью, висела сосульками. Морда вытянутая, пасть полна длинных, как ножи, клыков — жёлтых, в тёмных пятнах. Глаза — два угля, пылающих жаждой смерти. Они горели, жгли, смотрели в самую душу. Тело — жилистое, мускулистое, как у зверя, но с изломанной человечьей осанкой, от которой становилось ещё страшнее.

Он приземлился прямо на эшафот. Доски взвизгнули и треснули, прогнулись под тяжестью.

Переднюю лапу он опустил на стражника — того, что стоял ближе всех. И размазал его, как дохлого паука. Мясо, кости, шлем — всё с хлюпаньем расплескалось по дереву, брызнуло в стороны.

Коул в ужасе отшатнулся, вжался спиной в разбитую телегу. Он хотел броситься к дому, к своей невесте, но понимал — не успеет. Их дом на другом краю города. А это... это уже здесь.

Он обернулся на Отраву.

Петля была пуста.

Верёвка болталась на ветру, как в насмешку.

Оборотень взревел. Стражи пустили нацеленные выстрелы — арбалетные болты вонзались в его тело, но бесполезно. Раны тут же затягивались, будто их и не было.

Он рванул вперёд, опрокидывая бойцов, как кегли. Одного разорвал пополам в прыжке — с хрустом, с мокрым звуком рвущейся плоти. Другого швырнул об каменную стену — так, что тот ударился, хрустнул позвоночником и сполз вниз бесформенной кучей.

Один смельчак попытался поднырнуть под лапу с алебардой — и был сожран заживо. Пасть захлопнулась, и от головы до груди — всё исчезло в чёрной глотке. Только ноги дёрнулись и упали.

Женщина с ребёнком попыталась спрятаться под прилавком. Оборотень перевернул его одним ударом, вогнал когти в её живот — и бросил тело в толпу, как тряпичную куклу.

Коул пригнулся, затаился за разбитой телегой. Дышал через раз, как учили на тренировках, когда ещё в страже числился. Но сердце всё равно било в висках, гулко, часто, как барабан.

Кровь стекала с эшафота ручьями. Люди умирали один за другим.

Бьёрн выхватил меч.

— За мной! — рявкнул он, бросаясь на чудовище. Один. Не дожидаясь остальных.

Оборотень взревел в ответ — гортанно, страшно. В этом рёве звучало больше ярости, чем звериного инстинкта. Когда клинок рассёк воздух, тварь молниеносно отступила — но всё же кромка меча задела плечо. Шерсть вспыхнула кровью, но рана затянулась в тот же миг, будто не было вовсе.

— Держи его! — прокричал Бьёрн. — Стреляйте, черт вас побери!

Стражники выстроились дугой, тетивы натянулись, стрелы полетели... и всё бесполезно. Одни ломались об плоть, как сухие ветки, на мохнатой груди. Другие вязли в шерсти и выпадали.

Оборотень бросился вперёд, врезался в строй — и разметал бойцов, как кукол. Один полетел в телегу с овощами, с хрустом пронзившись сквозь доски. Другой рухнул под копыта коня, который, обезумев от страха, взвился и понёсся прочь, давя людей.

Коул не смотрел на это. У него были свои приоритеты.

— Эй! Поднимайся! — Он ухватил за плечо молодого парня с разбитым лбом. Кровь заливала лицо, парень моргал, не понимая, где он. — Вставай, быстро! К западу от площади есть старый амбар, иди туда!

— Моя... сестра... — пробормотал раненый.

— Где она?

— Там... в лавке... — рука тряслась, указывая куда-то в дым и пыль.

Коул вскочил. Лавка была уже наполовину разрушена. Внутри, под грудами дерева, он разглядел слабое движение. Разгреб обломки — доски, щепки, какая-то тряпка, — вытащил девочку. Лет шести, в запачканном платьице, лицо в саже, глаза огромные, молчаливые.

— Всё хорошо, — пробормотал он, закидывая её на плечо. — Всё будет хорошо.

Когда он вновь оказался на улице, в голове раздался голос. Хриплый, чужой, ледяной. Он не был звуком — он был внутри, прямо в черепе:

— Где он?.. Носитель метки... Сюда его...

Коул замер. Сердце пропустило удар. Он оглянулся на эшафот.

Оборотень, отшвырнув последних стражей, стоял над телом Бьёрна. Когти в крови, морда искажена — не звериной яростью, а почти человеческим презрением. Одним движением лапы он швырнул офицера в каменную стену. Тот рухнул и не подавал признаков жизни.

Стража в панике пятилась, многие бросали оружие. Кто-то молился, стоя на коленях. Кто-то пытался вытащить раненых, другие бежали без оглядки.

Оборотень, тяжело дыша, обернулся и начал шагать сквозь останки — прямо к центру площади. Остановился. Сначала на четвереньках, затем, словно человек, поднялся на задние лапы. Теперь он возвышался над всеми — не менее десяти футов чёрной, дымящейся ярости.

Коул чувствовал, как всё внутри сжимается. Девочка на плече всхлипнула, зарылась лицом ему в шею.

Рядом валялся щит. Расколотый надвое, но на одной половине всё ещё виднелся герб города Брана — полумесяц, окружённый кольцом звёзд, вонзающийся в сердце волка. Коул поднял его. Тяжёлый, неудобный.

— Эй! — выкрикнул он, даже не осознавая, зачем.

Чудовище остановилось. Повернуло голову.

Коул бросил щит. С силой, как умел. Тот отскочил от груди оборотня, не причинив вреда, даже не оцарапав. Но внимание было привлечено.

Зверь оскалился. Потом шагнул. Один раз. Потом ещё.

Теперь Коул стоял один. Толпа разбежалась. Только он, девочка на плече, страх — и монстр.

— Только не сейчас... — прошептал он. — Чёрт тебя подери, только не сейчас...

И в этот момент раздался свист.

Резкий, пронзительный, он резанул по ушам.

Оборотень дёрнул ухом, обернулся.

На крыше ближайшего дома едва различимая в лунном свете, стояла фигура. Плащ трепетал на ветру, развевался, как флаг. В руке — лук с натянутой стрелой.

Коул узнал её. Отрава.

Она выстрелила.

Оборотень увернулся с нечеловеческой лёгкостью — стрела ушла в пустоту, вонзилась в стену. Второй выстрел. Мимо. Третий — чудовище уже неслось к дому, на всех лапах, с рваным дыханием и пеной на пасти.

Последняя стрела вспыхнула. Точнее — её наконечник. Синий, яркий, как пламя ведьминого огня.

Она вонзилась прямо в череп чудовища, пробив его насквозь.

Оборотень рухнул. Глухо, тяжело, ударившись о землю так, что дрогнула площадь. Ни одного движения. Мёртв.

Коул застыл. Поднял взгляд на крышу.

Крыша была пуста.

Только ветер трепал черепицу да луна равнодушно светила на пустое место.

Он ещё долго смотрел в пустоту, пока девочка на плече не застонала — тихо и жалобно. Тогда он пошёл. Туда, где было безопасно.

Он вернулся домой глубокой ночью.

День прошёл в спасении раненых, в разборе завалов, в попытках удержать остатки города от развала. Дядя Бьёрн очнулся и, конечно же, приписал победу своим стражам. Про Отраву сказали: «Погибла от лап оборотня».

Коул молчал.

Только он знал правду.

Ближе к вечеру, когда солнце уже село за горизонт, оставив бронзовый оттенок на небе, подойдя к двери дома, Коул услышал стоны.

Не боли. Наслаждения.

Женский голос. Узнаваемый. Маргарет.

Сердце ухнуло вниз, вжалось в грудь и заколотилось как бешеное. Руки задрожали. Он медленно толкнул дверь — та поддалась, скрипнула.

Внутри было темно, душно и пахло потом — тем самым запахом, каким пахнет, когда двое...

Он шагнул в комнату.

И увидел их.

Маргарет, обнажённая, сидела верхом на Мирдоне. Её губы были прижаты к его шее, груди касались его тела. Он держал её за бёдра и двигался в такт — ритмично, спокойно, по-хозяйски.

У Коула на мгновение потемнело в глазах.

Насилие?

Нет.

Она прильнула к Мирдону, словно к любимому. Поцеловала в губы. Страстно. Долго. Смакуя.

Предательство.

Коул ударил кулаком по косяку. Глухой стук, звон в ушах. Тишина.

Маргарет застыла, обернулась. Лицо её побледнело, глаза расширились.

Мирдон не смутился. Провёл рукой по её груди, сжал, поцеловал сосок — не торопясь. Потом встал с кровати, мягко уложив Маргарет, потянулся, как сытый кот.

— А мы думали, ты вернёшься только утром, — сказал он, облизывая губы. — Если вообще вернёшься.

Коул ударил.

Мирдон парировал — легко, будто всю жизнь только этим и занимался. Скрутил его, повалил на пол. Удары посыпались один за другим — в лицо, в живот, в рёбра. Лицо Коула разбивалось, но он не сопротивлялся. Только слышал, как Маргарет кричит где-то далеко:

— Хватит! Мирдон, остановись!

Мирдон остановился. Поднялся, отряхнулся.

Коул всё-таки поднялся. Весь в крови — губа разбита, бровь рассечена, глаз заплывает. Уставился на них.

Конечно. Он сирота. Родители сгорели заживо в сарае, когда он был ребёнком. Этот дом принадлежал отцу Маргарет — подарок на свадьбу. Всё — не его. Никогда не было.

Он развернулся, не сказав ни слова.

Маргарет сделала шаг к нему — босая, в одной простыне, наспех накинутой.

Он бросил на неё взгляд. Короткий, тяжёлый. В нём было всё — ярость, отчаяние, пустота.

И вышел.