Пролог

Ночь опустилась на Влакин, как тяжёлый саван. Это небольшая деревушка где-то на западе королевства Фортфелл, где правит король Вольфганг Себастьян фон Айзенхарт Второй. Проживающий свои последние годs, старик не раз становился жертвой нападений, покушений и даже отравлений, но каждый раз выбирался с гордо поднятой головой. Его сын - Вольфганг Себастьян Айзенхарт Третий - не славился великодушием, как его отец. Он хотел чего-то, что больше, чем одно королевство. Он хотел поставить на колени все расы, существующие во всём Эреборне. Его амбиции пугали даже его отца, но за неимением других наследников, тот просто смирился со своим положением, дабы не потерять родословную власть. Ливень хлестал по каменным плитам мостовой, смывая грязь и заглушая шаги. Деревня, спрятавшаяся среди холмов, казалась призрачной в отсветах редких фонарей. Стражники мерно шагали по узким улочкам, их тени извивались в пляске света, а броня глухо позвякивала. Они охраняли покой деревни, пусть и мнимый, пока в таверне пели песни, а в дальних домах затаившиеся души ждали рассвета.

Чуть поодаль стояла приземистая таверна «Клыкастый вепрь», её дощатая крыша натужно скрипела под ударами дождя. Изнутри доносились пьяные голоса, перебиваемые звонким смехом и глухим гулом деревянных кружек. Сегодня не просто вечер – сегодня тот самый день, когда Влакин может спать спокойно. Так говорили. Так твердили каждый год. Люди верили, потому что хотели верить. Потому что страх был хуже лжи.

Внутри, за деревянными столами, сидели десятки людей: крестьяне, стражники, торговцы. У каждого на лице отпечаталась усталость, но в эту ночь тревога жгла нутро сильнее обычного. В углу таверны, у самого очага, сидел старик в рваном плаще. Его седые волосы были спутаны, а пальцы дрожали, то ли от холода, то ли от выпитого эля.

— Каждый год... — пробормотал он, не поднимая глаз. — Каждый год они ищут Отраву. Но найдут ли?

Никто его не слушал. Песни лились рекой, смех гремел, кружки сталкивались друг с другом, разливая эль. В эту ночь все хотели забыться.

Дверь таверны распахнулась, выбросив на мокрую мостовую тёплый, маслянистый свет. В нём возникли две тени.

— Говорю тебе, Драг, она страшная, как сама смерть! — хриплый голос дрожал от возбуждения. — Кожа бледная, глаза впалые, да ищо и чёрные! Как бездна!

— Не глупи, Митар, — глубокий голос второго был ровен, словно топор палача. — Это не Отрава. Это очередная жертва. Каждый год одно и то же. Притащат какую-то бедолагу, объявят её Отравой, и казнят. А потом хрясь! — он хлопнул себя по бедру. — Снова при загадочных обстоятельствах умирает кто-то знатный, и страх возвращается. Проходили мы это, друг мой. Знаем.

Из дверного проёма вышли двое. Митар — худощавый, сутулый, с копной чёрных спутанных волос, в поношенной рубашке. Драг — рослый, широкоплечий, с заплетёнными в косу волосами, опрятной бородой и тяжёлыми шагами. Они спустились в темень улицы, дождь шлёпал по их одежде, стекая по лицам, но ни один не прерывал разговора.

— Драг, в этот раз всё по-другому! — продолжал Митар, поднимая голос. — Её поймали! Ту самую, Отраву!

Драг остановился, оглядел улицу и шагнул ближе. Его лицо скрывали тени, но голос звучал сдержанно:

— Тише, дурак. Не кричи. Завтра пойдём в город, посмотрим. Если это правда, я поставлю тебе эль. Если нет — ты мне три.

— Да у меня уже денег нет! — пробурчал Митар, ссутулившись.

— Значит, будешь мне должен, — усмехнулся Драг.

Они свернули каждый к своему дому, исчезая в тьме. Ливень не унимался, по-прежнему заливая улицы ледяной водой, но их слова ещё долго эхом разносились в ночи.

Тем временем, за деревней, на разбитой дороге, скрипела повозка. Лошади, измученные дорогой, медленно тащили её к Брану — ближайшему городу. На грязных скамьях сидели закованные в кандалы пленники. Кто-то тихо молился, кто-то ругался сквозь зубы. Но одна фигура оставалась недвижимой.

В глубине повозки, кутаясь в плащ, сидел силуэт. Лицо его скрывал капюшон, руки были сцеплены перед собой, и только едва заметное движение пальцев выдавало напряжение. Он ждал.

В темноте лесной дороги зашевелилась тень. Глаза, мерцающие, как отблеск луны на клинке, следили за повозкой. И ночь затаила дыхание.