Глава 17.Линия

Айви долго не могла уснуть.В теле чувствовалась странная дрожь — не от холода, а от чего-то, что раскачивалось внутри, будто маятник в груди.

Она вышла в гостиную.Поставила чайник.Потом вдруг потянулась к ящику, где лежала старая тетрадь.

Давно ли она рисовала? Нет.Но внутри просилось.Не на показ — просто, чтобы почувствовать, что она жива.

Она села на пол.Прислонилась спиной к дивану.На коленях — тетрадь, рядом — графит.Лунный свет от окна. Лампу не включала.

Линии ложились на бумагу без усилия.Она не думала, что делает. Просто вела рукой, позволяя чему-то забытым внутри выходить наружу.Это не был эскиз.Это был след.

Через несколько минут — рисунок: силуэт девушки, сидящей в темноте, с вытянутыми ногами, в ней что-то — усталое и светлое.Волосы, упавшие на плечо, глаза — пустые, но в них — глубина.

Она не слышала, как открылась дверь.Не заметила, как кто-то вошёл.

Лишь когда графит заскрипел сильнее — вдруг голос, глухой, словно из сна:

— Прости...Я не хотел...

Айви вздрогнула, обернулась.

Он стоял на пороге кухни.Рафаэль.В руке — зонт, на плечах — влажное пальто.На лице — испуг.Он застыл, будто случайно увидел что-то слишком личное, куда нельзя входить даже взглядом.

— Как ты...— Ассистентка открыла. Сказала, ты не спишь. Я пришёл только поговорить.Но ты...

Он посмотрел на рисунок.

— Ты рисуешь?

Айви захлопнула тетрадь с такой силой, что карандаш выпал.Сердце — билось в горле.

— Это не твоё.

— Прости, — он сделал шаг назад. — Я не... Я не знал, что ты такая.— Я и не такая, — выдохнула она. — Это... это просто случилось.

— Нет, Айви, — он тихо посмотрел в глаза. — Это ты. Без всего. Без бронзы на скулах, без маски в голосе. Это ты, которую ты сама прячешь от себя.

Она молчала.

Он подошёл ближе. Осторожно.Нагнулся, поднял карандаш. Протянул ей.

— Я уйду, если скажешь.

Она не взяла карандаш.

— Уходи, — сказала холодно.Но голос дрогнул.

Он не спорил.Просто вышел, тихо закрыв за собой дверь.

И когда он ушёл, Айви смотрела на закрытую дверь долго.Словно ждала, что он вернётся.Но Рафаэль не вернулся.

И это — было ещё больнее.