ГЛАВА 12. Последнее условие

На восьмой день стены моей добровольной тюрьмы начали давить на меня сильнее, чем самые жуткие кошмары. Я отчетливо поняла: я больше не могу, не имею права прятаться за спиной Джоанны. Физическая боль в левом плече почти утихла, оставив после себя лишь глухое, тянущее онемение при резких движениях, но ментальный застой внутри меня требовал немедленного действия. Мне нужно было вернуть контроль над собственной жизнью. Ожидание неизвестности убивало меня быстрее, чем пули наемников.

Когда солнце наконец лениво скрылось за линией горизонта, окрасив атлантический океан за окном в тревожные, багрово-кровавые тона, я дождалась часа ужина. Медленно, стараясь не тревожить затягивающиеся швы, я переоделась. Выбор пал на простые, просторные черные брюки и свободную блузку из тяжелого матового шелка. Тёмная ткань надежно скрывала контуры стерильной повязки и уродливые шрамы на спине. Это была моя новая броня, более привычная, чем чужая мужская футболка.

Я подошла к двери и осторожно, на миллиметр повернула ручку. Джоанна крепко спала на своем вельветовом диванчике в углу. Её лицо во сне выглядело совсем юным и беззащитным, полностью измотанным неделей круглосуточного, преданного дежурства у моей постели. Я мысленно поблагодарила её за этот покой, тихо, словно бесплотная тень, выскользнула в темный коридор и прикрыла за собой дверь до глухого щелчка.

Воздух за пределами комнаты показался мне непривычно холодным и огромным. Я направилась к массивной винтовой лестнице, ведущей на первый этаж особняка. Шаг за шагом, придерживаясь правой рукой за прохладные кованые перила, я спускалась вниз, в логово Доминика Моретти, готовая к любому исходу этого затянувшегося противостояния. Из глубины первого этажа доносился приглушенный мужской ропот и едва уловимый запах дорогого табака.

В просторной столовой на первом этаже стояла глухая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь негромким, мерным стуком серебряных приборов о фарфор. Мужчины были в сборе. Доминик Моретти монументально сидел во главе массивного дубового стола, а Алекс расположился по правую руку от него, лениво прокручивая в пальцах тяжелый стакан.

Появление моей беззвучной тени в дверном проеме заставило их одновременно замереть на полудвижении. Серебряная вилка в руке Алекса застыла в воздухе, а грозовые глаза Доминика мгновенно сузились, фиксируя каждый миллиметр моего силуэта. Плотное напряжение в воздухе сгустилось с такой непреклонной силой, что его, казалось, можно было физически потрогать руками или разрезать ножом.

Я медленно, совершенно не торопясь и контролируя каждый шаг, подошла к длинному столу. Моя осанка была безупречной, а взгляд — упрямым, расчетливым и ледяным. Я демонстративно проигнорировала стул, который Алекс на чистом мужском инстинкте попытался приоткрыть и отодвинуть для меня. Мне не нужны были их подачки или забота.

Вместо этого я уверенно протянула правую руку и бесцеремонно, прямо под препарирующим взглядом хозяина дома, взяла с гладкой деревянной поверхности тяжелый хрустальный стакан, в который Доминик секунду назад налил порцию янтарного виски. Следом мои пальцы плавно скользнули к его пачке крепких сигарет, лежащей рядом. Вытянув одну, я левой, слегка немеющей рукой щелкнула его же массивной серебряной зажигалкой. Огонек на миг озарил мои резко очерченные скулы.

Сделав глубокую, обжигающую затяжку, я не спеша отошла к высокому панорамному окну. Я повернулась спиной к темнеющему, штормящему атлантическому океану и лицом — к двум самым опасным мужчинам Нью-Йорка. Горький табачный дым заполнил легкие, а крепкий алкоголь привычно, за долю секунды привел мои растрепанные мысли в идеальный, ледяной и боевой порядок. Я больше не была пациенткой в их медицинском крыле. За столом сидели хищники, но у окна стоял точно такой же хищник, который больше не собирался бегать.

— Я знаю, что ты искал информацию обо мне, Доминик, — тихо начала я, глядя прямо в грозовые глаза Моретти. Мой голос не дрожал. — Знаю, что твоя служба безопасности перерыла всё. И я знаю, что они ничего не нашли. Моя биография чиста, потому что за неё заплачено слишком много.

Доминик не перебивал. Он откинулся на спину, внимательно, препарирующе изучая меня, словно хищник, который оценивает поведение раненого, но всё еще опасного зверя.

— Я также знаю, что вы все увидели, пока я была без сознания, — я сделала глоток виски, чувствуя, как тепло разливается по телу. — Мою одежду срезали. Мои шрамы больше не секрет для этой комнаты. Как и мой «Глок».

Алекс слегка наклонил голову, его пальцы постукивали по столу, но он по-прежнему молчал, подчиняясь немому приказу своего босса не вмешиваться.

— Но если вы думаете, что сорванные маски дают вам право на допрос, вы ошибаетесь, — я стряхнула пепел прямо на пол, нарушая все правила приличия этого роскошного дома. — Я не готова к откровенности. Я никогда и ни за что не расскажу вам то, через что прошла. Я не назову имен, дат или мест. Моё прошлое — это моя личная преисподняя, и я запечатала её в своей душе навсегда. Не лезьте ко мне. Не пытайтесь копать дальше. Не заставляйте меня бежать из этого города.

Я перевела взгляд на Алекса, а затем снова посмотрела на Доминика.

— Я знаю, что вы чувствуете себя обязанными мне. Я видела ублюдка, который целился тебе в спину, Моретти. И мой выстрел был хладнокровным расчетом. Но это был мой выбор. Я защищала Джоанну, которая стала для меня единственным светлым пятном за последние годы. Вы ничего мне не должны. А я не должна вам.

Я затушила сигарету о край подоконника и поставила недопитый стакан виски на комод. Моя броня, пусть и невидимая, снова была на мне.

— Мои раны затянулись настолько, чтобы я могла держать спину ровно перед кем угодно, — негромко произнесла я, и мой голос прозвучал удивительно ровно, без единой лишней вибрации. — Я искренне благодарна Джоанне за её заботу и преданность, но моё время в этом доме истекло. Я прошу тебя только об одном, Доминик. Просто отпусти меня. Верни мне мои личные вещи, мою машину и позволь вернуться в мою пустую, безопасную квартиру на Манхэттене. Наша случайная, безумная связь должна закончиться прямо здесь, в этой комнате. Раз и навсегда.

Доминик медленно, монументально поднялся со своего места во главе стола. Его огромная, широкая фигура в одно мгновение заблокировала теплый свет хрустальной люстры, погрузив меня в свою тень, но я не отступила назад ни на один миллиметр. Пальцы, сжимавшие хрусталь стакана, замерли. На этот раз я была внутренне готова встретить абсолютно любую бурю, которую он решит на меня обрушить. Я больше не боялась его гнева.

Доминик не шелохнулся. Он продолжал неподвижно стоять, и от его монолитного силуэта веяло такой сокрушительной, первобытной мужской силой, что разреженный воздух в столовой, казалось, стал плотным и осязаемым. На мою отчаянную просьбу отпустить меня на все четыре стороны он ответил лишь едва заметным, опасным и жестким прищуром своих грозовых глаз. В них загорелся холодный огонь.

— Ты никуда не поедешь, Анна, — его низкий голос, поначалу обманчиво тихий и ровный, начал стремительно набирать мощь, заполняя собой всё пространство столовой.

Он вышел из-за стола. Каждый тяжелый шаг, который он делал в мою сторону по лакированному паркету, отзывался в моем натянутом сознании глухим, вибрирующим ударом набата. Алекс по правую руку от него напрягся, переводя взгляд с меня на босса, но не вмешивался.

— Ты действительно думаешь, что если прямо сейчас забаррикадируешься в своем стеклянном пентхаусе, выставишь охрану и закроешь шторы, то вернешь контроль над своей жизнью? — Доминик остановился всего в двух шагах от меня, вынуждая поднять голову, чтобы смотреть ему в лицо. — Включи наконец мозг, писательница! Спустись на землю из своих выдуманных книжных миров.

Он подошел вплотную. Слишком близко. Жар его тела и давящая аура хищника мгновенно заблокировали мне пути к отступлению.

— В том ресторане нападали на мою сестру! Это были мои гребаные конкуренты, которые хотели ударить по моему самому слабому месту! — Доминик уже практически кричал, и его яростный, рокочущий баритон громом раскатывался под высокими потолками столовой, заставляя хрусталь на люстре жалобно вибрировать. — Но ты влезла в эту бойню! Ты хладнокровно уложила четверых их лучших людей! Твой «Глок» со спиленным номером теперь зафиксирован в их отчетах. Для них ты больше не гражданская дурочка, Анна! Ты — опасный свидетель и профессиональный ликвидатор, который в одиночку сорвал их операцию. Ты теперь в их расстрельном списке на первом месте! Если ты выйдет за эти ворота, тебя снимут через пять минут!

Его оглушительный, раскатистый голос, эта внезапная, неконтролируемая вспышка мужской ярости и опасная, удушающая близость его массивного тела сработали как идеальный, безжалостный детонатор.Внутренний предохранитель, который я так отчаянно, из последних сил пыталась удержать всю эту неделю, с треском лопнул. Моя хрупкая ментальная защита осыпалась пеплом. Стены роскошной столовой в Хэмптонсе мгновенно, в один миг растворились. Навалилась жуткая, непреодолимая слуховая и зрительная галлюцинация. Вместо дорогого интерьера перед глазами вспыхнула душная, пахнущая гнилью и залитая чужой кровью хижина в Афганистане.

Громкие, давящие мужские крики. Звериный, гортанный ор палачей. Чужие огромные, безликие фигуры, нависающие надо мной, готовые ломать, рвать и уничтожать. Прошлое наотмашь ударило в лицо, стирая реальность Нью-Йорка.

Разум полностью отключился, беспомощно проваливаясь в черную, кипящую бездну ПТСР. Я судорожно, в панике отшатнулась назад, силясь разорвать эту дистанцию, но моя спина с глухим стуком встретила холодное, непреклонное панорамное стекло окна. Бежать было некуда. Ловушка. Кругом враги.

Весь кислород моментально исчез из легких, словно его выкачали насосом. Горло сковал мертвый, удушливый спазм. Я начала панически, судорожно задыхаться, тщетно хватая ртом воздух, пока перед глазами плыли и кружились уродливые черные пятна. Дрожащие, судорожно сведенные руки сами собой, подчиняясь древнему рефлексу жертвы, взлетели вверх, закрывая голову и лицо от воображаемых ударов плети. Тело сжалось, пытаясь стать как можно меньше. Из моей груди, разрывая связки, вырвался жалкий, задушенный, полный нечеловеческой боли хрип раненого, загнанного зверя, у которого отняли последнее — право на защиту.

— Доминик, назад! Отошел от неё, живо! — этот резкий, звонкий крик донесся до меня словно сквозь толщу воды, разбивая удушливые афганские видения.

В столовую смерчем ворвалась Джоанна. Сонная, растрепанная, в наспех набросанном домашнем халате, она сейчас была совершенно не похожа на ту мягкую, деликатную девушку, что сидела у моей постели. В её глазах, расширенных от адреналина, полыхал такой яростный, первобытный огонь защитника, какого я никогда у неё не видела. Она коршуном подлетела к своему огромному брату и с силой, вложив весь свой вес, толкнула его ладонями в грудь. Под этим напором Доминик, ошеломленный и сбитый с толку, действительно отступил на два шага назад.Алекс инстинктивно вскочил со своего места, его рука дернулась к пиджаку, готовая перехватить угрозу, но Джоанна круто развернулась на каблуках и наставила на него дрожащий палец:

— И ты сиди на месте, Алекс! Не смей подходить! Век не отмоетесь, оба!

Она снова повернулась к Доминику. Настоящий хозяин Нью-Йорка, перед которым трепетали криминальные боссы Манхэттена, сейчас стоял с каменным, абсолютно шокированным лицом. Его грозовые глаза растерянно моргали. Он явно не ожидал от тихой младшей сестры такой сокрушительной бури.

— Ты что творишь, идиот?! — Джоанна буквально вибрировала от гнева, жестко и бескомпромиссно ставя главу мафии на место прямо перед его капо. — Я же просила тебя! Я умоляла тебя, Доминик, не лезть к ней со своими штурмовыми методами допроса! Ты со своим тотальным контролем, своим гребаным эго и криками только что уничтожил всё, что я по крупицам выстраивала целую неделю! Ты для неё прямо сейчас — оживший, персонифицированный кошмар! Ты её главный триггер! Ей плевать на твоих конкурентов, Доминик, она тебя в эту секунду боится больше, чем всех наемников этого города вместе взятых!

Джоанна тяжело дышала, её грудь высоко вздымалась, а лицо шло красными пятнами от ярости. Она заслонила меня своим хрупким телом от двух вооруженных мужчин, превратившись в непреодолимую стену. Доминик медленно опустил руки, его челюсть сжалась, а во взгляде, устремленном на меня сквозь плечо сестры, промелькнуло нечто похожее на глухую, болезненную вину. Он наконец осознал, что его крик сорвал её в бездну прошлого.

Джоанна больше не стала тратить на брата ни единой секунды. Она плавно, невероятно мягко повернулась ко мне, окончательно заслоняя своей тонкой спиной обоих ошеломленных мужчин. В этот момент для неё не существовало мафиозных кланов и законов улиц — был только пациент в состоянии критического шока. Её теплые, сухие ладони аккуратно, без лишнего давления легли на мои дрожащие, судорожно приподнятые плечи. От неё пахло лавандовым мылом и домашним уютом — этот запах разительно отличался от порохового угара моих галлюцинаций.

— Анна, смотри на меня. Сфокусируй взгляд. Смотри на Джо. Всё хорошо, ты здесь, — её ровный, размеренный голос звучал как единственный спасительный якорь в бушующем шторме моего ПТСР. — Мы уезжаем. Прямо сейчас. Никакого Хэмптонса, никакого контроля. Я еду с тобой.

Удушливый приступ медленно, с явным неохотным сопротивлением отступал, оставляя после себя дикую, выжигающую мышцы слабость. Воздух со свистом просочился сквозь зажатые связки. Я наконец-то смогла сделать первый полноценный глубокий вдох, судорожно, до белизны в костяшках вцепившись пальцами в мягкий рукав её домашней кофты. Реальность Хэмптонса возвращалась, расплывчатые контуры столовой снова обретали четкость.

— Пойдем, — Джоанна уверенно и крепко обняла меня за талию, перенося часть моего веса на себя и помогая удерживать шаткое равновесие. Наше общее дыхание постепенно выравнивалось.

Она осторожно повела меня к широкому выходу из столовой. Проходя мимо застывшего Доминика, Джоанна на секунду остановилась. Она приподняла подбородок и бросила на брата ледяной, уничтожающий взгляд, в котором сквозило абсолютное разочарование:

— Твои люди пригонят её машину к парадным дверям ровно через три минуты. С ключами и документами. И если хоть один твой охранник на КПП попытается закрыть ворота или остановить нас — я уйду из этого дома навсегда, Доминик. Ты меня очень хорошо понял? Это не шутка.

Всесильный мафиози не проронил ни слова. Он стоял неподвижно, словно каменное изваяние, и лишь молча, с глухой, затаенной на самом дне глаз болью и бессильной яростью смотрел, как его единственная, горячо любимая сестра уводит из его крепости женщину, которая за одну неделю полностью перевернула их привычный мир. Алекс позади него лишь тяжело, обреченно вздохнул и опустил голову, прекрасно понимая, что в этой психологической битве они, со всем своим арсеналом и влиянием, проиграли по всем фронтам. Сила Моретти оказалась беспомощна против хрупкой женской солидарности.

Через сорок минут колеса моей машины уже на бешеной скорости резали серый асфальт трассы, унося нас в сторону сверкающего Манхэттена. Я безжизненно откинулась на кожаном пассажирском сиденье, беззвучно и отрешенно глядя сквозь стекло на мелькающие, смазанные огни пригородных фонарей. Руки всё еще слегка подрагивали, а в плече возобновилась тупая, изматывающая боль. Рядом, сосредоточенно вглядываясь в темноту дороги, уверенно вела автомобиль Джоанна. Она то и дело бросала на меня короткие, тревожные взгляды, но молчала, давая мне прийти в себя.

Мы ехали в мою пустую, безопасную, почти стерильную нью-йоркскую квартиру. Туда, где за тремя кодовыми замками, бронированной дверью и системой видеонаблюдения я так отчаянно надеялась похоронить этот затянувшийся кошмар. Но в моей голове, в такт шуршанию шин, упрямо билась одна отчетливая, леденящая душу мысль: Доминик Моретти был чертовски прав. Моя иллюзия контроля разрушена. Кровавая игра только началась. И его безжалостные конкуренты, как и он сам, теперь ни за что не оставят меня в покое. Мой след взят.