ГОАВА 11. ПРАВДА БЕЗ МАСОК

От лица Анны

Сознание возвращалось медленно, сквозь тяжелую, вязкую пелену медицинского сна. Сначала я почувствовала тупую, пульсирующую боль в левом плече, а затем — незнакомый запах дорогого дерева, мужского парфюма и антисептиков.

Я резко открыла глаза, вырываясь из липкого, кошмарного забытья.

Комната была погружена в глубокий, почти осязаемый полумрак, сквозь который едва пробивался блеклый свет ночных огней. Это была точно не моя спальня. Огромная, неприлично просторная кровать, тяжелые портьеры из плотной дорогой ткани, незнакомые, угловатые очертания массивной мебели. Воздух здесь пах непривычно — кондиционированной прохладой, дорогой кожей, деревом и едва уловимым, горьковатым ароматом мужского парфюма.

Я инстинктивно попыталась приподняться, оперевшись на локти, но левое плечо тут же прострелило дикой, ослепляющей и обжигающей болью. В глазах на мгновение потемнело. Я глухо, надрывно застонала, вынужденная бессильно опустить голову обратно на подушку.

И именно в этот момент мои пальцы коснулись ткани на груди. Текстура была чужой. На мне больше не было ни моего закрытого комуфляжа из штанов и водолазки, ни привычной шелковой пижамы. На мое голое тело была надета чужая, слишком большая, явно мужская футболка из мягкого, плотного хлопка. Она пахла кондиционером для белья и табаком. Точно так же, как пах Доминик.

Мозг мгновенно, с безжалостной точностью цифровой киноленты, прокрутил в голове обрывки событий вчерашнего вечера. Ресторан в Трайбеке. Оглушительный звон панорамного стекла. Наемники в черной экипировке. Хаотичные выстрелы. Хлопающий звук моего «Глока». Пульсирующая жилка на окровавленной шее боевика у стены. Мой безупречный, хладнокровный снайперский выстрел точно в переносицу ублюдку, который уже целился в спину Моретти. И стальные, невероятно крепкие руки, которые надежно перехватили мое обмякшее тело, не дав мне рухнуть на бетон, когда я стремительно падала в удушливую тьму.

«Они срезали платье», — ледяная, парализующая мысль наотмашь прошила голову, заставив сердце бешено, до боли забиться о ребра.

Внутренности скрутило тугим узлом от подступившей тошноты. Мой главный страх, моя тщательно оберегаемая годами тайна перестала быть тайной. Чтобы обработать пулевую рану на плече и наложить швы, им пришлось полностью раздеть меня.

«Они видели. Боже, они всё видели».

Вся моя нарисованная, идеальная биография успешной нью-йоркской писательницы только что окончательно сгорела. Доминик и его люди своими глазами увидели карту моего личного ада. Каждую плеть, каждый порез, каждое чертово клеймо, которое оставили на мне палачи в песках. Теперь они знали, что я такое.

— Проснулась? — раздался из темноты низкий, бархатистый голос.

Я резко повернула голову, проигнорировав вспыхнувшую боль. В глубоком кожаном кресле у самого окна, небрежно закинув ногу на ногу, сидел Доминик Моретти. Его безупречный вечерний смокинг теперь был расстегнут, верхние пуговицы белой рубашки безжалостно сорваны, а в глазах цвета тяжелого грозового неба тускло отражался блеклый свет прикроватной лампы. Он выглядел уставшим, под глазами залегли тени, но его взгляд... этот взгляд был сосредоточенным, сканирующим и невыносимо тяжелым.

Маски были сорваны. Окончательно, бесповоротно и навсегда. Кристально чистая, наивная девочка из Бостона умерла вчера на залитом кровью паркете того ресторана.

Я судорожно, ломая ногти, натянула плотное одеяло до самого подбородка. Этот жест был жалкой, глупой попыткой вернуть себе хотя бы призрачную иллюзию брони. Пальцы мелко дрожали, выдавая мой внутренний хаос, но я жестко заставила себя смотреть прямо в его грозовые глаза. Я не собиралась плакать. Я не собиралась умолять о пощаде или оправдываться. Моя главная жизненная тайна была запечатана в глубине израненной души слишком долго. Я была готова умереть прямо здесь, в этой незнакомой постели, но не выдать ни единой детали своего прошлого этому человеку.

— Где я? — мой голос прозвучал хрипло, но удивительно твердо.

— В моем доме в Хэмптонсе, — Доминик слегка подался вперед, уперев локти в колени. — Мой личный врач зашил твое плечо. Пуля прошла навылет. Ближайшие несколько дней тебе нужен покой.

— Я хочу уйти, — я попыталась сесть, сбрасывая одеяло, но Доминик даже не шелохнулся.

Боль в плече тут же отозвалась яростной, пульсирующей вспышкой, от которой к горлу подступила тошнота. Перед глазами на секунду поплыли серые круги, но я заставила себя удерживать равновесие.

Доминик даже не шелохнулся. Он не попытался меня удержать, не вскочил с кресла. Он просто продолжал неподвижно смотреть на меня своими грозовыми глазами. И в этом абсолютном, ледяном спокойствии хищника было столько давящей, вековой силы, что я невольно замерла, так и не опустив ноги на холодный пол.

— Ты никуда не пойдешь в таком состоянии, Анна, — тихо, почти невесомо произнес он. Каждое его слово падало в тишине комнаты, словно тяжелый свинец. — И давай обойдемся без глупостей. Ты едва держишься на ногах. Твой «Глок» девятнадцатой модели со спиленным серийным номером сейчас заперт в сейфе у Алекса. Как и твое досье, которое мои люди изучили под микроскопом за последние три часа. Красивая, безупречно структурированная и профессионально написанная сказка. Но всё же — сказка.

Я крепко сжала зубы, чувствуя, как по венам растекается парализующий холод. Внутри всё заледенело, а сердце на мгновение прекратило свой бешеный бег. Конец. Ловушка захлопнулась с глухим, необратимым щелчком. Он знал. Знал, что вся моя биография, от рождения в Новой Англии до учебы в Бостоне и первых литературных шагов — это сплошная, мастерски сконструированная липа. Мой хрустальный замок, который я с таким трудом возводила на костях своего прошлого, только что разлетелся в пыль от одного короткого выстрела в Трайбеке.

— Вчера ты спасла мне жизнь, — продолжал Доминик, и его низкий, ровный голос вибрировал в пространстве комнаты, не оставляя мне ни единого шанса на спасение. Он не сводил с меня своего тяжелого, препарирующего взгляда, словно заживо вскрывал скальпелем слой за слоем. — И ты ликвидировала четырех подготовленных, профессиональных штурмовиков так, словно делаешь это каждое божье утро перед завтраком. Писательницы из Новой Англии так не умеют, Анна. Маркус срезал твою одежду, чтобы добраться до разорванного плеча и обработать рану. Я видел шрамы, Анна. Все шрамы. До единого.

При этих словах у меня в секунду перехватило дыхание. Воздух в легких мгновенно превратился в битое стекло. На долю секунды реальность Хэмптонса полностью растворилась, и мне показалось, что меня снова, содрав остатки одежды, грубо выставили на обозрение толпы — беспомощную, обнаженную, скованную цепями на том проклятом, пропахшем потом и гнилью невольничьем рынке в Афганистане. Моя растоптанная гордость, дикий, первобытный стыд и застарелая, тлеющая годами боль смешались внутри в один удушливый, ядовитый ком, готовый разорвать грудную клетку. Секрет, который я выжигала из памяти, теперь лежал перед этим мафиози во всей своей уродливой наготе.

— Это не твое дело, Моретти, — прошипела я сквозь намертво сжатые зубы. Мой голос сорвался на опасный, змеиный шепот. Я смотрела на него со всей накопленной за годы ненавистью, яростью и глухим недоверием, на которые только была способна. — Ты получил свою никчемную жизнь обратно. Твоя драгоценная сестра жива, здорова и не сделала ни единого лишнего вдоха в той бойне. Мы квиты. Слышишь меня? Полностью квиты. Отдай мне мои вещи, верни мой пистолет, и я исчезну из твоего города в ту же секунду. Ты ничего не узнаешь обо мне. Ни единого слова. Ничего.

Я подалась вперед, плевав на то, что свежие швы на плече от этого резкого движения натянулись и по коже снова потекла струйка горячей крови, пачкая белоснежную мужскую футболку. Мои пальцы судорожно, до белизны в костяшках сжимали край одеяла. Я была похожа на загнанного в угол, раненого волка, который до последнего будет скалиться и пытаться перекусить горло своему охотнику, даже если у того в руках заряженное ружье.

Доминик не ответил сразу. Он лишь медленно перевел взгляд на мое плечо, где на ткани футболки стремительно расплывалось свежее бурое пятно, а затем снова посмотрел мне прямо в глаза. В его грозовом взгляде не было страха перед моим гневом. Там было нечто гораздо более опасное — абсолютное, непреклонное решение докопаться до истины, чего бы нам обоим это ни стоило.

— Я не собираюсь ломать твои стены силой, Анна, — его голос упал до глубокого, опасного полушепота. — И я не требую от тебя признаний прямо сейчас. Но те ублюдки вчера пришли за моей сестрой. А человек, который оставил на твоем теле эти следы, до сих пор владеет твоими мыслями. Ты тратишь миллионы своего фонда, чтобы найти кого-то на Востоке. Я прав?

Я застыла, не в силах вымолвить ни слова. Мой секрет про пожертвования... он раскопал и это.

— Ты можешь и дальше сидеть в своей бетонной коробке и дрожать от каждого упавшего подноса, — Доминик медленно поднялся с кресла. Его огромная фигура нависла над кроватью, но на этот раз я не отпрянула. Я заставила себя встретить его взгляд. — А можешь принять мою помощь. Я управляю этим городом, Анна. У меня есть ресурсы, люди и возможности, о которых твои легальные фонды даже не мечтают. Расскажи мне, кто это сделал. Расскажи, кого ты ищешь. Дай мне имя, и я сожгу их мир дотла. Ради тебя. И ради Джоанны.

Он постоял так еще секунду, давая мне возможность ответить. Но я молчала. Мой язык словно прирос к гортани. Доверять мужчине? Доверять главе мафии? Это было выше моих сил.

Доминик едва заметно, разочарованно качнул головой.

— Отдыхай, Анна. Кнопка вызова персонала на тумбочке. Охрана периметра абсолютная — здесь тебя никто не тронет. Подумай над моими словами.

Он развернулся и тяжелыми, размеренными шагами вышел из спальни, тихо закрыв за собой дверь.

Я осталась одна в темноте. Одеяло по-прежнему было прижато к моей груди, а по щеке вопреки моей воле покатилась одна-единственная, горячая слеза. Он предложил мне помощь. Он предложил мне сжечь моих палачей. Но самый главный вопрос оставался открытым: был ли Доминик Моретти моим спасением, или он был еще более опасным чудовищем, которое просто ждало, пока я сама вложу в его руку нож

После того как за тяжелой дубовой дверью Доминика закрылась дверь, в просторной комнате надолго воцарилась удушливая, звенящая тишина. Я лежала абсолютно без движений, тупо и отрешенно уставившись в высокий потолок, пока мягкий, едва слышный щелчок дверной ручки снова не нарушил мое вынужденное уединение.

В спальню на цыпочках, словно боясь потревожить спящую, вошла Джоанна. Её глаза всё ещё были припухшими и покрасневшими от недавних слёз, а под ними залегли глубокие тени, но в её движениях больше не осталось той парализующей гражданской паники, что сковала её в ресторане. Она несла небольшой деревянный поднос со свежим куриным бульоном, от которого поднимался тонкий пар, и высоким стаканом прохладной воды.

Увидев, что я бодрствую и лихорадочно слежу за каждым её шагом, Джоанна бережно, стараясь не стучать, поставила поднос на прикроватную тумбочку. Затем она осторожно опустилась на самый край кровати. Как высококлассный психолог, она не пыталась импульсивно меня обнять, сократить дистанцию или невзначай дотронуться до моего здорового плеча — Джоанна слишком хорошо, на интуитивном уровне понимала мои жесткие, выжженные травмой личные границы.

— Спасибо тебе, — тихо, но с какой-то пронзительной, огромной внутренней силой в голосе произнесла она, и её бледные губы слегка дрогнули от подступивших эмоций. — Маркус потом подробно рассказал мне, что произошло... Тот ублюдок у стены уже лежал в крови и целился Доминику прямо в спину. Ты спасла моего брата, Анна. Ты защитила нас обеих, полностью подставившись сама. Я... я никогда, до конца своих дней этого не забуду. Чего бы это ни стоило.

Я лишь слабо, едва заметно кивнула, уткнувшись затылком в мягкую подушку. Сил на то, чтобы подбирать дежурные фразы или тратить остатки энергии на светские вежливости, просто не осталось. Фальшивые маски были сорваны, а красивая, глянцевая ложь успешной писательницы больше не имела никакого смысла.

Джоанна внимательно посмотрела на белоснежную мужскую футболку, на которой в районе моего левого плеча снова расплывалось свежее, зловещее бурое пятно крови. В её взгляде не было страха передо мной или моим оружием — там осталась только бесконечная, глубокая эмпатия. Она поняла, что её брат только что устроил мне жесткий допрос, заставив рану открыться.

— Доминик бывает невыносим, — так же тихо продолжила она, протягивая мне стакан с водой, но не приближаясь слишком близко. — Он видит мир как поле боя и привык во всём искать скрытую угрозу. Но он сделает всё, чтобы защитить тех, кто спас его семью. Позволь мне помочь тебе перевязать плечо, Анна. Сейчас мы с тобой вдвоем, и тебе больше не нужно держать оборону.Прошла неделя.

Физические раны затягивались с поразительной, почти пугающей быстротой. Мой измученный организм, годами привыкавший выживать в спартанских условиях ближневосточного плена, послушно и жадно принимал лекарства. Швы на левом плече постепенно подсыхали, стягивая края разорванной плоти, а молчаливый Маркус, приезжавший для осмотра раз в два дня, только удивленно и уважительно качал седой головой, глядя на мою аномальную регенерацию. Но если израненное тело упрямо шло на поправку, то душевные раны кровоточили наотмашь, разрывая сознание изнутри.

Каждую ночь меня буквально выкручивало от удушливых, пугающе реалистичных кошмаров, которые накатывали тяжелыми волнами, едва я закрывала глаза. Моё подсознание превратилось в поле боя. В этих сонных видениях раскаленный, колючий, забивающийся в легкие золотистый песок Афганистана причудливо и страшно смешивался с острыми, летящими прямо в лицо брызгами битого панорамного стекла из нью-йоркского ресторана.

Я снова и снова бежала по бесконечным, удушливым лабиринтам, где стены из сырой глины внезапно сменялись лакированными деревянными панелями Трайбеки. За спиной неотступно гремел сухой, раскатистый треск автоматных очередей. Пули со свистом пробивали воздух над самым ухом. Я физически чувствовала этот бег: ноги увязали в песчаных дюнах, дышать было нечем, а преследователи дышали мне в затылок. Среди них я отчетливо различала тяжелые шаг. Этот звук приближался, неумолимый, как смертный приговор.

Я просыпалась посреди ночи в холодном, липком поту, резко выбрасывая согнутые руки вперед в нелепом защитном жесте. Сердце колотилось о ребра с такой бешеной, оглушительной силой, что этот стук вибрировал в ушах. Грудь ходила ходуном. Я едва сдерживала рвущийся наружу, сдавливающий горло крик ужаса. Зубы стучали от ментального озноба.

Я замирала в темноте, судорожно и шумно хватая ртом прохладный, чистый воздух Хэмптонса. Мне требовалось несколько долгих, мучительных минут, чтобы понять: я больше не в запертой бетонной клетке посреди пустыни, и надо мной не стоит надзиратель с плетью. Я в безопасном особняке, на мягких простынях, а за окном шумит океан, а не воет сухой ветер пустыни. Но адреналин в крови остывал медленно, оставляя после себя лишь глухую, изматывающую дрожь во всем теле.

И каждый раз в эти самые страшные, пограничные моменты рядом оказывалась Джоанна.

Она поступила так, как никогда не поступил бы ни один дипломированный, профессиональный психолог в мире. Джо сознательно и напрочь нарушила все строгие правила своей академической практики — она просто переехала и намертво поселилась в моей гостевой спальне. Джо перетащила сюда свои личные вещи, разложила на небольшом вельветовом диванчике в углу теплый кашемировый плед и наотрез отказалась возвращаться в собственные покои на противоположном конце особняка. Излечить мое разорванное прошлое в одночасье она не могла, но она дала мне то, чего я была лишена долгие, одинокие годы после побега — искреннюю, чистую, ничем не подкупленную и безусловную сестринскую преданность.

Джоанна буквально заблокировала эту комнату от агрессивного внешнего мира. Эта хрупкая, тоненькая девушка в уютном домашнем кардигане превратилась в свирепого, бескомпромиссного цербера, охраняющего мой ментальный и физический покой. Ни Доминик Моретти со своим препарирующим взглядом, ни угрюмый Алекс за всю неделю больше ни разу не переступили порог этой спальни.

Пару раз глубоким вечером я отчетливо слышала их глухие, тяжелые шаги в пустом коридоре, но Джоанна тут же решительно коршуном выходила за дверь. Из-за плотного дерева до меня доносился её тихий, но невероятно жесткий, непреклонный голос: она отчитывала всесильного главу клана и его верного капо, как нашкодивших мальчишек, заставляя их разворачиваться и убираться обратно на первый этаж, к своим картам и криминальным котировкам. Мужчинам вход в это пространство был строго, безапелляционно воспрещен.

Джо сама приносила мне подносы с легкой едой, помогала бережно менять стерильные повязки, когда Маркус уезжал, и часами сидела на краю моей постели. Чтобы заполнить гнетущую, звенящую тишину комнаты и хоть как-то отвлечь меня от мыслей о запертом сейфе, вскрытом фальшивом Бостоне и призраке Марка, она увлеченно и без умолку рассказывала какие-то нелепые, забавные истории из своего студенчества в Колумбийском университете. Она говорила часами, создавая вокруг меня плотный защитный кокон из слов и нормальной, безопасной человеческой жизни.

При этом она не задавала вопросов. Ни единого. Вообще. Джоанна своими глазами видела страшную карту шрамов на моем теле, видела мой боевой «Глок» со спиленным номером и прекрасно, профессионально понимала, что я скрываю нечто космически жуткое, выходящее за рамки обычного криминала Нью-Йорка. Но она ждала. Терпеливо и бережно ждала, пока я сама, своей волей буду готова заговорить и впустить её в свой персональный ад.

И эта её абсолютная, хрустальная деликатность медленно, миллиметр за миллиметром, плавила толстый лед паранойи вокруг моего израненного сердца. Впервые за три долгих года, прошедших с момента моего побега из пустыни, я поймала себя на оглушительной, пугающей мысли: рядом со мной находится человек, которому я, возможно, действительно готова рискнуть и впервые по-настоящему довериться.