ГЛАВА 10. Над пропастью жизни

От Лица Доминика

Я вышел в коридор, где меня уже ждал Алекс. Мы спустились на первый этаж, в мой просторный кабинет. Запах дорогого табака и тяжелая дубовая мебель обычно возвращали мне контроль, но не сегодня. Я налил два бокала чистого виски, протянул один Алексу и залпом осушил свой.

— Что это было, Алекс? Кто эти ублюдки? — мой голос прозвучал как рычание.

Алекс устало потер переносицу, его смокинг был перепачкан сажей и чужой кровью.

— Парни уже зачистили ресторан, Дом. Камеры уничтожены, трупы вывезены на наши склады. Нападавшие — наемники. Одноразовое мясо высокого качества. На них нет никаких татуировок, документов или личных вещей. Чистые стволы со спиленными номерами. Но у них был восточноевропейский и балканский акцент. И цель была четкой — Джоанна. Кто-то решил ударить по твоему единственному уязвимому месту.

— Или они хотели выманить меня, — я сжал кулаки. — Узнай, кто нанял эту шваль. Переверни весь город, потряси информаторов Братвы, албанцев, колумбийцев. Мне нужны головы тех, кто посмел открыть огонь в моем городе.

— Сделаю, Дом, — Алекс коротко, согласно кивнул, но его взгляд, устремленный в пространство, мгновенно стал неестественно тяжелым, почти свинцовым.

Он сделал еще один крупный глоток виски прямо из бокала, словно пытался смыть привкус осевшей на губах ресторанной гари, и тихо, почти зловеще добавил:

— Но нас с тобой сейчас должно волновать совершенно другое. Наша утонченная писательница... Боже, Дом, ты сам-то видел это? Когда мы зашли, она двигалась по залу как тень. Девчонка из приличной бостонской семьи физически не умеет делать идеальные сдвоенные выстрелы в голову на ходу, удерживая отдачу одной рукой. Это чистая штурмовая классика. И её пушка... Я осмотрел ствол в машине. На её «Глоке» профессионально, до зеркального блеска спилен серийный номер. Кустарное клеймо затерто. Это чистый боевой ствол, который сто процентов прошел через нелегальную ближневосточную или европейскую контрабанду. Твоя сестра крупно ошиблась, Дом. Психологический маркер домашнего насилия, о котором она тебе плела, тут ни при чем. Это не бытовая драма.

— Я знаю, — я медленно подошел к панорамному окну кабинета, до боли сжав пальцами тяжелый стакан.

За стеклом, внизу, лениво перекатывались темные, маслянистые волны океана, отражая холодный свет луны. Атмосфера в комнате была натянута как струна.

— Джоанна судила о её поведении по сухим учебникам и лекциям Колумбийского университета, — мой голос прозвучал глухо, сдерживая лавину мыслей. — Она привыкла видеть жертв, которые ломаются. Моя сестра просто никогда в жизни не видела настоящую войну. А Анна Стилл... она была на этой войне, Алекс. Причем очень долго. Тот последний выстрел в висок наемнику, который уже лежал в крови и целился мне прямо в спину... Обычный человек в панике начал бы целиться в силуэт. Она же просчитала траекторию, учла угол наклона перевернутого дивана и скорректировала отдачу за долю секунды. И самое главное — она спасла меня, прекрасно понимая, что этот выстрел сорвет с нее маску. Она пошла на этот шаг, зная, что я увижу её настоящую. Она осознанно уничтожила свою безопасную нью-йоркскую жизнь, чтобы я остался жив.

Алекс молча переглянулся со мной. За дверями кабинета, в глубине особняка, личный врач клана как раз заканчивал извлекать пулю из её плеча, а мы оба понимали, что теперь наши жизни связаны одной общей, смертельно опасной тайной.

Мы замолчали. Напряжение в кабинете можно было резать ножом. Писательница сорвала маску, и теперь она была самой опасной загадкой в моей жизни.

Наши рассуждения прервал тихий стук в дверь. В кабинет вошел Маркус. Он уже снял окровавленные медицинские перчатки, его лицо было бледным и неестественно серьезным. Он много лет работал на мафию, видел сотни простреленных и запытанных парней, но сейчас его руки слегка подрагивали, когда он убирал стетоскоп в карман.

— Пуля прошла навылет, Дом, — хрипло произнес врач. — Крупные сосуды не задеты, кость цела. Я зашил рану, обработал антисептиками и ввел антибиотики. Ближайшие несколько часов она будет спать под сильным обезболивающим. Джоанна осталась с ней.

— Отлично, Маркус. Спасибо, — я выдохнул, чувствуя, как отпускает железный обруч в груди.

Но врач не спешил уходить. Он перевел взгляд с меня на Алекса, а затем снова посмотрел на меня с каким-то странным, глубоким потрясением.

— Доминик... тебе нужно подняться в комнату, — тихо сказал Маркус. — Я срезал с неё одежду, чтобы обработать плечо. Джоанна сейчас в полуобморочном состоянии, она сидит в углу и плачет.

Я нахмурился, чувствуя, как внутри зарождается нехорошее предчувствие.

— В чем дело? Что там?

Маркус тяжело вздохнул и посмотрел мне прямо в глаза:

— На этой девочке живого места нет, Дом. Всё её тело — от лопаток до бедер — покрыто старыми, уродливыми шрамами. Следы от профессиональных ударов плетью, глубокие рваные порезы от ножей, выжженные клейма и следы от ожогов. Её ломали, Дом. Ломали долго, методично и безжалостно. Я видел такое только один раз в жизни, когда работал военным хирургом на Ближнем Востоке. Поднимись наверх. Ты должен увидеть это сам, чтобы понять, с кем ты имеешь дело.

Я поднялся по мраморной лестнице, чеканя каждый шаг. Внутри меня нарастала глухая, ледяная ярость, готовящаяся вырваться наружу. Слова Маркуса эхом отзывались в голове: «Её ломали, Дом. Долго, методично и безжалостно».

Я мягко толкнул тяжелую дубовую дверь гостевой спальни.

В комнате пахло антисептиками, железом и тонким ароматом мятного чая, который до сих пор исходил от волос Анны. В самом углу, сжавшись в комок на небольшом диванчике, сидела Джоанна. Она закрывала лицо ладонями, а её плечи судорожно вздрагивали от беззвучных слез. Моя маленькая сестра, дипломированный психолог, которая думала, что видела в этой жизни всё, оказалась совершенно не готова к столкновению с настоящей, овеществленной человеческой жестокостью.

Я бесшумно подошел к Джоанне, опустился перед ней на одно колено и аккуратно убрал её ладони от лица. Её глаза были красными от слез.

— Тихо, Джо. Всё позади, — негромко, но твердо произнес я, сжимая её дрожащие пальцы. — Ты сделала всё, что могла. Ты спасла её вместе со мной. Иди к Алексу, он ждет тебя внизу. Тебе нужно выпить и успокоиться.

— Дом... — всхлипнула она, бросив испуганный взгляд на кровать. — Это... это чудовищно. Кто мог сотворить такое с живым человеком? Это не просто домашнее насилие... Её уничтожали.

— Иди, Джо, — мягко подтолкнул я её к выходу. — Я сам со всем разберусь. Обещаю.Сестра медленно поднялась и, шатаясь, вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.

Я остался один. В комнате царил полумрак, нарушаемый лишь тусклым светом прикроватной лампы. Я повернулся к огромной постели. Анна Стилл лежала на спине, укрытая простыней лишь до пояса. На её левом плече белела плотная, безупречно наложенная Маркусом повязка. Лицо девчонки оставалось мертвенно-бледным, дыхание было ровным, глубоким под действием сильных медицинских препаратов.Я сделал несколько шагов и остановился у края кровати. Мой взгляд упал на её обнаженную кожу.

Маркус не преувеличивал ни на йоту. То, что я увидел, заставило мое сердце пропустить тяжелый удар, а челюсти сжаться до мучительного скрежета зубов. На её бледном, хрупком теле действительно не было живого места. Образ утонченной, недосягаемой писательницы в закрытых шелковых платьях окончательно рассыпался в прах, обнажив страшную, осязаемую карту человеческих страданий.

Вся правая сторона её спины, лопатка и ребра были крест-накрест исчерчены неровными, уродливыми белыми полосами. Эти старые, глубокие шрамы оставили профессиональные, методичные удары тяжелой кожаной плетью или кабелем. Кожа там натянулась и истончилась. Чуть ниже, на тонкой, беззащитной талии, виднелись рваные, грубые следы от глубоких ножевых порезов — так кромсают плоть, когда не пытаются убить сразу, а хотят причинить максимальную боль.

Но хуже всего были круглые, въевшиеся в мертвую кожу отметины. Четкие, ровные следы от тушения сигарет чередовались с рваными контурами выжженных клейм. Леденящие душу отметины. Те самые, которые оставляют радикальные наемники на Ближнем Востоке, помечая свой «живой товар» и пленников в подпольных тюрьмах песков.

Я застыл у края операционного стола, не в силах отвести глаз. В моей памяти мгновенно, с пугающей четкостью вспыхнули воспоминания о тех секретных лагерях в Афганистане, которые моя группа зачищала годы назад, еще до того, как я возглавил клан Моретти в Нью-Йорке. Я слишком хорошо, до тошноты знал характер этих повреждений.

Это была не случайная вспышка ярости. Это была системная, расчетливая, звериная жестокость дикарей, которые неделями, месяцами ломали людей физически и морально в бетонных застенках. Они выбивали из пленных остатки гордости, заставляя их превращаться в покорный, безликий скот без имени и воли.

Но Анна Стилл не сломалась. Она выжила, сбежала из этого ада, переплыла океан и построила вокруг себя неприступную крепость. И сейчас, глядя на её бледное лицо с плотно сжатыми губами даже под наркозом, я почувствовал, как во мне закипает глухая, темная ярость. Тот, кто сделал это с ней — совершил самую большую ошибку в своей жизни. Потому что теперь она была под моей защитой.

Я смотрел на её израненное тело и понимал, через какой ад прошла эта девочка в свои восемнадцать лет. Её били. Её насиловали. Её жгли железом. Ей стерли имя и прошлую жизнь. Но внутри неё остался тот самый титановый стержень, который позволил ей сбежать, выстроить новую жизнь в Нью-Йорке и сегодня хладнокровно уложить четверых боевиков, защищая мою сестру.

Внутри меня, выжигая остатки рассудка, поднялась дикая, первобытная жажда мести. Глухая ярость мафиози смешалась с чем-то новым, темным и личным. Мне было плевать, кто сотворил с ней это — международные синдикаты, наемники или кавказские радикалы. Я найду каждого, кто прикасался к её коже. Я найду тех, кто оставил на ней эти отметины, и заставлю их захлебнуться собственной кровью. Они будут умолять о смерти так, как когда-то, возможно, умоляла она.

Я осторожно потянул за край одеяла и укрыл Анну до самого подбородка, пряча её уродливые шрамы от холодного воздуха комнаты. Её броня была срезана, тайна раскрыта.

Я придвинул тяжелое кресло к самой кровати, сел в него и закинул ногу на ногу. Мои пальцы привычно легли на подлокотники. Я не собирался уходить из этой комнаты. Я буду сидеть здесь всю ночь, охраняя её сон от кошмаров. И когда Анна Стилл откроет свои дикие, испуганные глаза, ей придется встретиться со мной. Но теперь я буду тем, кто поможет ей сжечь её палачей дотла.