Часть 8. «Спецзадание»

Вечер в лагере наконец-то принес долгожданную прохладу. После планерки я еще долго сидела в медпункте с Костей, читая ему книгу, пока он не засопел, прижимая к себе плюшевого медведя. В корпус я вернулась поздно, стараясь ступать как можно тише.

В нашей комнате было темно. Даня уже лежал в кровати, отвернувшись к стене. Его дыхание было ровным, но я знала этот его «защитный» сон — слишком неподвижный, слишком напряженный. Он не спал. Просто не хотел продолжать разговор.

Я осторожно, стараясь не скрипеть половицами, подошла к своей тумбочке. Достала из аптечки тюбик с заживляющей мазью, который захватила из медпункта, и пачку того самого чая с бергамотом, который он так любил пить по утрам, изводя меня звоном ложки.

Секунду я колебалась. Мы всё еще были в состоянии войны. Между нами всё еще стоял тот яростный поцелуй у двери и утреннее ледяное молчание. Но то, как он прикрыл меня перед директором... это меняло правила игры.

Я подошла к его кровати. Даня слегка вздрогнул, но не обернулся. Я осторожно положила мазь и пачку чая на край его тумбочки. Рядом поставила его любимую чашку — ту самую, синюю, со сколом на ручке.

— Я знаю, что ты не спишь, Морозов, — прошептала я едва слышно, наклонившись к его затылку. — Мазь нанеси на щеку. А чай... завтра утром можешь мешать его ложкой так громко, как захочешь. Я не буду ругаться.

Я уже собиралась отойти, когда его рука — быстрая и сильная — высунулась из-под одеяла и перехватила мои пальцы. Он не повернулся, просто крепко сжал мою ладонь.

— Один-три в твою пользу, Алиса, — глухо раздалось из подушки.

Я почувствовала, как уголки губ непроизвольно поползли вверх.

— Отдыхай, герой, — тихо ответила я.

Он отпустил мою руку, и я вернулась к себе. Это не было примирением в полном смысле слова. Мы всё еще были двумя упрямыми иголками в одном стоге сена. Но этой ночью лед в комнате окончательно растаял, уступив место странному, хрупкому спокойствию.

На следующее утро я проснулась не от шороха и не от криков детей под окном.

Я открыла глаза и увидела на своей тумбочке стакан с горячим чаем. От него шел пар, а рядом лежала небольшая шоколадка из тех, что выдают только вожатым в спецпайке. Дани в комнате уже не было, но на подушке осталась вмятина, а на столе — идеальный порядок.

Я сделала глоток. Чай был именно таким, как я люблю — не слишком крепким и с двумя кубиками сахара.

Ложка лежала рядом. Тихо.

Этот чай кажется самым вкусным за всю смену, но горечь вчерашнего поцелуя и последовавшего за ним ледяного молчания всё ещё оседает на языке. Я сижу на кровати, сжимая теплую чашку, и смотрю на пустую постель Морозова. Он ушел тихо, не разбудив меня, оставив этот жест заботы как белый флаг, который он вывесил, но так и не решился озвучить.

Дверь в комнату резко распахивается. Я едва не проливаю чай, когда в проеме появляется Николай Петрович. Его лицо выражает крайнюю степень озабоченности, смешанную с энтузиазмом, который обычно не предвещает ничего хорошего.

— Проснулась? Хорошо, — он заходит в комнату, даже не спрашивая разрешения. — Где Морозов?

— Ушел на стадион, наверное, — я ставлю чашку на тумбочку, натягивая одеяло повыше.

— Ладно, передашь ему. У нас ЧП по творческой части. Юля из третьего отряда, та, что танцевать должна была, окончательно слегла с ангиной. Её напарник без неё — как без рук. А завтра у нас «Творческий баттл», приедут спонсоры и комиссия из города.

Я чувствую, как внутри всё холодеет.

— К чему вы ведете, Николай Петрович?

— К тому, что вы с Морозовым — самая яркая пара лагеря. Вы фактурные, высокие, искры от вас во все стороны летят. Я решил: завтра вы закрываете вечер. Танцуете танго.

— Что?! — я едва не вскрикиваю. — Какое танго? Мы с Морозовым? Николай Петрович, мы же... мы же друг друга в первом же па придушим! Это будет не танец, а сцена из триллера!

— Вот и отлично! — директор хлопнул в ладоши, игнорируя мой ужас. — Танго — это и есть борьба. Добавьте туда своей повседневной «химии», и будет шедевр. Репетиционный зал свободен через час. Музыку скинул Даниле в мессенджер. И не вздумайте саботировать, после истории с Костровым это ваш шанс реабилитироваться окончательно.

Дверь закрывается, оставляя меня в состоянии легкого шока.

Через час я подхожу к актовому залу. Мои ладони потеют. Танго подразумевает близость. Очень плотную, почти интимную близость. Как мне прикасаться к нему после того, как он вчера сорвался на крик, а потом буквально вмял меня в дверь?

Я открываю тяжелые створки зала. Внутри темно, только узкие лучи пыльного света прорезают пространство. Даня уже там. Он стоит у колонки, из которой льются первые аккорды — резкие, рваные, агрессивные. Настоящее танго Пьяццоллы.

Он медленно поворачивается ко мне, не улыбаясь. Его взгляд сканирует меня сверху вниз, и я вижу, как напрягаются его челюсти.

— Пришла всё-таки, — бросает он, не выключая музыку.

— У меня не было выбора. Петрович угрожал расстрелом.

— Иди сюда, — он протягивает руку. Это не приглашение, это приказ.

Я подхожу, чувствуя, как воздух вокруг него становится густым и тяжелым. Я кладу ладонь ему на плечо, чувствуя под тонкой футболкой твердые, горячие мышцы. Его рука ложится мне на талию, и он рывком притягивает меня к себе — намного плотнее, чем того требует учебная репетиция.

— Только наступишь мне на ноги — убью, — шепчу я, глядя ему прямо в глаза.

— Постарайся дышать, Алиса, — парирует он, и в его глазах снова вспыхивает тот опасный огонь.

— Начинаем.

Музыка Пьяццоллы бьет по нервам — рваный, надрывный ритм бандонеона заполняет пустой зал, отражаясь от высоких потолков. Даня ведет жестко, почти агрессивно. Его рука на моей талии кажется раскаленным обручем, а пальцы, сжимающие мою ладонь, не оставляют пространства для маневра. Он не просто танцует — он пытается вернуть себе контроль, который окончательно потерял позавчера ночью, когда сорвался на крик и тот безумный поцелуй.

— Ты ведешь слишком резко, Морозов, — шиплю я, когда он в очередной раз дергает меня на себя, заставляя наши тела столкнуться в плотном, почти неприличном контакте. — Это танго, а не конвоирование заключенного.

— Это единственный способ заставить тебя подчиняться хотя бы на три минуты, — выдыхает он мне в самые губы. Его взгляд прикован к моему рту, и я вижу, как на его щеке поблескивает мазь, которую я оставила ночью. Это зрелище вызывает во мне странную смесь нежности и ярости.

Мы кружимся по залу, и каждый шаг — это маленькое сражение. Я чувствую, как напряжен каждый мускул в его теле. Он не смотрит на мои ноги, он смотрит прямо в глаза, будто вызывая меня на новый виток нашей бесконечной войны.В этот момент тяжелая дверь зала со скрипом отворяется.

— Ребята, вы тут? Николай Петрович просил передать... — Голос Вадима обрывается на полуслове.

Мы замираем в финальной позе одного из па: я глубоко прогнулась назад, удерживаемая только сильной рукой Дани, моя нога оплела его бедро, а его лицо находится в нескольких сантиметрах от моего декольте. Картина, мягко говоря, неоднозначная.

Вадим застывает на пороге, его лицо стремительно краснеет.

— Оу... Извините. Я не знал, что у вас тут... такая глубокая репетиция.

Даня не спешит меня отпускать. Напротив, он медленно поднимает меня, но оставляет свои руки на моей талии, собственническим жестом притягивая еще ближе. Он поворачивает голову к физруку, и его взгляд становится ледяным.

— Мы заняты, Вадим, — чеканит Морозов. — У нас спецзадание от директора. Тебе что-то конкретное нужно или ты просто решил постоять в дверях?

— Я... нет, я пойду, — Вадим пятится назад. — Удачной... тренировки.

Дверь захлопывается. Даня тут же отпускает меня, будто я внезапно стала обжигать его ладони. Он отходит к колонке и рывком выключает музыку. В зале воцаряется звенящая тишина.

— Ну что, посмотрела на своего спасителя? — бросает он, не оборачиваясь. Ревность в его голосе никуда не делась, она просто стала тише, превратившись в глухое раздражение. — Можешь бежать за ним, скажи, что это всё «просто репетиция».

— Даня, прекрати, — я подхожу к нему сзади, глядя на его напряженную спину. — Ты же сам понимаешь, как это выглядело. И ты специально это сделал. Специально не отпускал меня.Он резко разворачивается. Его лицо совсем близко.

— Да, специально. Потому что я не выношу, когда он на тебя смотрит. И я не выношу, что ты позволяешь ему это делать.

Он делает шаг ко мне, сокращая то небольшое расстояние, что осталось между нами.

— Эта смена меня добьет, Алиса. Либо я тебя окончательно возненавижу, либо... — Даня обрывает фразу на полуслове, так и не решившись произнести то, что вибрирует в воздухе между нами.