Часть 6. «Грань»

Но Морозов умеет мстить. Обед и полдник проходят в режиме «выжженной земли». Он игнорирует меня так виртуозно, будто я — прозрачная занавеска. Садится в другой конец стола, обсуждает футбол с физруком Вадимом и даже не смотрит в мою сторону. К вечеру, когда лагерь собирается у костра.

Вечерний костер — время легенд и взглядов, которые в темноте кажутся смелее. Весь лагерь собрался в огромный круг. Треск поленьев перекрывает тихий перебор гитарных струн, а искры улетают в чернильное небо, как маленькие кометы.

Морозов сидит на бревне напротив. В отсветах пламени его профиль кажется высеченным из камня. Он смеется над какой-то шуткой вожатой Юли, и та, обнаглев от его внезапного внимания, практически ложится ему на плечо.

«Ах, вот мы как?» — думаю я. Игнорирование после озера было его ходом, но я не собираюсь оставаться в долгу.

— Вадим Сергеевич! — окликаю я физрука, который сидит чуть поодаль. Тот поворачивается, и я демонстративно хлопаю ладонью по месту рядом с собой на бревне. — Присядете? А то мне как-то зябко одной.

Вадим, парень простой и плечистый, расплывается в довольной улыбке. Он не просто садится рядом — он по-хозяйски накидывает свою массивную олимпийку мне на плечи.

— Конечно, — басит он. — Замерзла, вожатая? Могла бы и раньше сказать.

Я краем глаза слежу за «той стороной». Морозов не повернул головы, но я вижу, как его пальцы, сжимающие пластиковый стаканчик с чаем, побелели. Стаканчик жалобно хрустнул в его ладони.

— Знаете, Вадим, — я смеюсь чуть громче, чем нужно, и слегка наклоняюсь к физруку, касаясь его руки. — Я никогда не видела, чтобы кто-то так профессионально играл в волейбол. Вы сегодня на поле были просто... впечатляющим.

— Да ладно тебе, — смущается физрук, окончательно тая. — Хочешь, завтра потренируемся отдельно?

— Я с удовольствием. Мне как раз не хватает надежного напарника. А то некоторые... — я делаю паузу, бросая короткий, как укол шпаги, взгляд на Морозова, — ...постоянно выходят из игры в самый ответственный момент.

Морозов медленно поднимает взгляд. Теперь он смотрит прямо на меня. В его глазах отражается костер, и этот огонь кажется опаснее того, что горит между нами. Юля что-то продолжает щебетать ему на ухо, но он её больше не слышит.

Он смотрит на руку Вадима, лежащую на моей олимпийке.

Он встает. Резко. Молча.

— Прошу прощения, — бросает он своей компании, не глядя на них. — Пойду проверю, все ли дети в корпусе.

Он уходит в темноту, за пределы освещенного круга. Я выжидаю пять минут и, извинившись перед Вадимом, возвращаю ему вещь и тоже направляюсь к корпусу.

В коридоре горит только одна тусклая лампа. Тишина после шума костра кажется оглушительной. Я подхожу к нашей двери, нажимаю на ручку — заперто. Но стоит мне достать ключ, как дверь распахивается сама.Морозов стоит в проеме. В комнате темно, только лунный свет падает на его напряженные плечи.

— Наигралась? — его голос звучит как треск ломающегося льда.

Он делает шаг вперед, буквально втягивая меня внутрь за локоть. Щелчок замка за спиной звучит как выстрел.

— Дай пройти, Морозов, — я пытаюсь звучать уверенно. — Я устала.

— Устала флиртовать с физруком? — он нависает сверху, вынуждая меня вжаться спиной в закрытую дверь. — Ты думала, я буду сидеть и смотреть, как ты строишь глазки этому качку? Как ты кутаешься в его шмотки, пока я сижу напротив?

— Ему не «всё равно» на коллег, в отличие от некоторых, — огрызаюсь я. — И вообще, Даня, ты же сам весь вечер изображал идиллию с Юлей.

— Да плевать мне на Юлю! — рявкает он, ударяя ладонью в дверь рядом с моей головой. — Ты делаешь это специально. Каждое слово, каждый жест... Ты просто проверяешь мой предел? Хочешь посмотреть, когда я сорвусь?

Он резко отстраняется и начинает мерить комнату шагами. Его ревность — какая-то неправильная, неопознанная им самим — заполняет всё пространство.

— Посмотрела? — глухо спрашивает он, останавливаясь у окна. — Довольна результатом?

Я молчу, глядя на его спину. Весь мой триумф куда-то испарился. Осталось только странное, тягучее чувство в груди.

— Я не хотела, чтобы ты срывался, — тихо говорю я. — Я просто хотела, чтобы ты перестал меня игнорировать. Это было невыносимо.

Морозов оборачивается. В темноте его силуэт кажется огромным.

— Лучше бы я продолжал тебя игнорировать, — бросает он, садясь на свою кровать и закрывая лицо руками. — Потому что сейчас я вообще не понимаю, что мне с тобой делать.

Я стояла и просто молча смотрела на парня

— Что ты молчишь? — парень резко разворачивается, и его голос срывается на настоящий крик. — Тебе смешно? Тебе весело было наблюдать, как я там закипаю, пока этот дебил тебя за плечи лапал?

— Морозов, успокойся, — я выставляю руки вперед, пытаясь сбавить градус этого безумия. — Детей разбудишь, стены картонные! Хватит орать!

— А мне плевать на стены! — он делает шаг ко мне, и в его глазах я вижу настоящую бурю. — Ты весь день меня провоцируешь. Сначала в комнате, потом на озере, теперь этот цирк у костра! Ты чего добиваешься, Пономаренко? Чтобы я признал, что ты победила? Чтобы я пополз перед тобой?

— Да при чем здесь победа?! — я тоже не выдерживаю, и мой голос взлетает до той же громкости. — Ты сам вел себя как последний козел! Игнорировал меня весь день, будто я пустое место! Что мне оставалось делать? Ждать, пока ты соизволишь на меня взглянуть?

— Ты привлекла внимание, поздравляю! — орет он мне прямо в лицо. — Довольна теперь? Видела, как я стакан раздавил? Это тебя развлечь должно было?

— Да пошел ты, Морозов! — я толкаю его в грудь, срываясь на крик и чувствуя, как к горлу подкатывают слезы злости. — Ты самовлюбленный, ревнивый придурок! Если тебе не нравится, что я общаюсь с другими, то веди себя нормально, а не как...

Он не дает мне договорить. Даня перехватывает мои запястья, рывком прижимает их к двери над моей головой и резко, почти грубо затыкает меня поцелуем.

Это не было похоже на романтику из книг. Это было продолжение нашего крика — яростное, горькое, пропитанное взаимными обидами и той самой душной ревностью, которая мучила его весь вечер. Я пытаюсь вырваться, брыкаюсь, но через секунду обмякаю, отвечая на этот бешеный напор с той же отчаянной злостью.

Так же внезапно, как и начал, он отрывается от моих губ. Его дыхание обжигает мою кожу, он смотрит на меня секунду — растерянно и дико, — а потом резко отпускает мои руки.

— Черт... — глухо бросает он, отворачиваясь.

В комнате воцаряется мертвая тишина. Слышно только, как за окном стрекочут сверчки и гулко бьются наши сердца. Ярость никуда не ушла, она просто трансформировалась в тяжелый, липкий стыд и непонимание.

Даня, не говоря больше ни слова, отходит к своей кровати, падает на неё прямо в одежде и отворачивается к стене. Я стою у двери еще минуту, пытаясь унять дрожь в пальцах, а затем молча стягиваю кроссовки и ложусь на свою кровать, натягивая одеяло до самого подбородка.Ни «спокойной ночи», ни извинений. Только глухая стена между нашими спинами.

Утро встречает нас серым небом и звенящей пустотой. Когда звенит будильник, Даня вскакивает первым. Я слышу, как он собирается: резкие движения, шорох ткани, ни одного лишнего звука.

Я открываю глаза и сажусь на кровати. Он стоит у зеркала, поправляя воротник. Наши взгляды встречаются в отражении всего на долю секунды — холодные, чужие, будто вчерашнего взрыва и того поцелуя никогда не существовало.

Он первым выходит из комнаты, даже не обернувшись. Я выдыхаю, чувствуя, как внутри всё сжимается.

На завтраке мы сидим за разными столами. Он снова шутит с Юлей, я снова улыбаюсь Вадиму, но теперь это кажется бесконечно скучным и фальшивым. Мы не смотрим друг на друга. Мы не разговариваем. Весь лагерь живет своей жизнью, и только между вожатыми второго отряда выросла невидимая ледяная стена, которую, кажется, уже не пробить даже криком.