Глава 6. Зимнее эхо и честная правда

Январь 1977 года ворвался в Хогвартс вместе с колючими метелями, которые до самого крыши заносили хижину Хагрида и заставляли стекла в подземельях Слизерина покрываться толстой коркой льда.

После затишья рождественских каникул замок снова мгновенно наполнился привычным, оглушительным шумом.

Студенты, вернувшиеся с каникул, заполнили коридоры громкими разговорами, делясь сплетнями и хвастаясь подарками; капризные хогвартские лестницы, словно соскучившись по проказам, принялись менять направление в самый неподходящий момент, а преподаватели с удвоенным усердием принялись напоминать семикурсникам и пятикурсникам о неумолимо приближающихся экзаменах С.О.В. и Ж.А.Б.А. Всё вернулось на свои места.Почти всё.

Потому что теперь у Джеймса Поттера и Лили Эванс появилось совершенно официальное, подкрепленное взаимным согласием право раздражать всю школу своим абсолютным, сияющим счастьем. Они постоянно сидели вместе, о чем-то перешептывались, а Джеймс провожал Лили до каждого кабинета, глупо и преданно улыбаясь.

- Я всё ещё считаю, что после Рождества они стали в три раза хуже, - ворчал Сириус за завтраком, с трагическим видом размазывая джем по тосту.

Амара, сидевшая напротив, весело посмотрела на него поверх своего кубка:- Сириус, ты же сам вчера вечером в гостиной говорил, что безумно рад за них.

- Я рад, - Блэк даже не смутился. - Моя радость за Сохатого безгранична. Но это не отменяет того факта, что смотреть на их сладкие переглядывания по утрам - это тяжелое испытание для моей неокрепшей психики.

- Тогда почему ты жалуешься каждое утро? - Амара прикусила губу, сдерживая смех.

Сириус на секунду задумался, приняв высокомерный вид:- Потому что это моя прямая обязанность как лучшего друга. Кто-то же должен сбивать с Поттера эту спесь, пока он окончательно не превратился в сахарный сироп.

С другого конца стола, где Джеймс увлеченно помогал Лили чистить апельсин, донесся громкий голос:- Я вообще-то всё слышу, Блэк! У меня отличный слух на завистливые речи!

- Отлично, на то и расчет, Сохатый! - ничуть не унимался Сириус, победоносно салютуя ему тостом.

Ремус тихо улыбнулся, молча наблюдая за этой привычной перепалкой. Внутри него разливалось странное, непривычное тепло.

Раньше, в прошлые годы, среди этого бурного веселья он частенько чувствовал себя немного отдельно, словно сторонний наблюдатель на чужом празднике жизни. Не потому, что друзья его не принимали - Мародёры любили его и расшиблись бы в лепешку ради него. Но внутри Ремуса всегда жила темная, скрытая часть его сущности, которую он держал под жесточайшим замком, отгораживаясь от мира невидимой стеной.

А теперь, глядя на Сириуса, спорящего с Амарой, и на то, как естественно девушка сидит рядом с ними, он поймал себя на мысли, что всё чаще забывает об этой стене. Ловит себя на ощущении, что он - просто Ремус. Обычный парень.Иногда. До тех пор, пока лунный календарь снова не напоминал о себе.

За неделю до очередного январского полнолуния Ремус снова начал постепенно исчезать. Не физически - пока его длинная, слегка сгорбленная фигура всё еще мелькала на уроках и в Большом зале. Но он уходил внутренне. Он прятался в собственной голове, выстраивая защиты перед грядущей болью.

Амара заметила это сразу. Она вообще обладала редким талантом замечать то, от чего другие отворачивались.Ремус стал заметно тише. Он больше не вступал в полушутливые споры с Джеймсом о трансфигурации, реже и как-то вымученно улыбался над искрометными шутками Сириуса, а его кожа приобрела тот самый восковой, болезненный оттенок, который всегда пугал его друзей. А еще он начал задерживаться в библиотеке до глубокой ночи, буквально зарываясь в стопки старых пергаментов, словно искал в них спасение.

- Ты опять пытаешься прочитать и законспектировать половину школьной библиотеки за один вечер? - раздался тихий, мягкий голос напротив него.

Ремус вздрогнул, выныривая из-под тяжелого фолианта по Древним рунам. В полутемном зале библиотеки, освещенном лишь парой догорающих свечей, Амара выглядела почти призрачно - тонкая, изящная, с копной черных шелковых волос.

- Возможно, - глухо ответил Ремус, пытаясь придать голосу привычную вежливую ровность.

- «Возможно» - это не ответ, Люпин, - Амара аккуратно опустилась на стул напротив него, сложив руки на коленях.

- Тогда да, пытаюсь, - он слабо улыбнулся, надеясь, что она оставит его в покое. - Скоро экзамены, нужно освежить в памяти структуру заклинаний.

- Ремус.

Он поднял на неё глаза. В её взгляде не было навязчивого любопытства или жалости, которую он так презирал. Она не спросила: «Что с тобой происходит?» Не сказала: «Ты ведешь себя странно».Она просто посмотрела на его подрагивающие пальцы и произнесла два коротких слова, которые попали точно в цель:- Ты устал.

Ремус промолчал. Опустил взгляд на раскрытую страницу книги. Горло сдавило спазмом, потому что она была чертовски, абсолютно права. Он чертовски устал - от вечного страха, от ноющей боли в суставах перед трансформацией, от необходимости каждую секунду контролировать себя.

- Иногда, - очень тихо, почти не разжимая губ, признался он, удивляясь собственной откровенности, - я просто хочу, чтобы люди вокруг... перестали замечать. Перестали смотреть на меня так, словно я вот-вот сломаюсь или сотворю что-то ужасное.

Амара чуть наклонила голову набок, внимательно вглядываясь в его бледное лицо:- А ты действительно хочешь, чтобы они перестали замечать, Ремус? Хочешь остаться в абсолютной темноте, один на один со всем этим?

Ремус замер. Вопрос застал его врасплох. Он долго смотрел на догорающий фитиль свечи, чувствуя, как внутри ворочается тяжелая, глухая тоска.- Не знаю, - наконец честно ответил он. - Наверное, я просто боюсь.

И это была самая честная, самая обнаженная правда, которую он когда-либо кому-то озвучивал. Самая честная правда, которую он мог дать самому себе.

Позже в тот же вечер, когда стрелки часов на гриффиндорской башне перевалили за полночь, Ремус спустился в гостиную, надеясь застать там благословенное одиночество. Но у камина, в самом глубоком и теплом кресле, всё еще горел слабый огонек.Амара сидела, поджав под себя ноги и укрывшись шерстяным пледом, лениво перелистывая какую-то книгу.

На ней был простой домашний джемпер, а шпилька в волосах удерживала их в небрежном, но очаровательном узле.

- Ты почему еще не спишь? - тихо спросил Ремус, подходя ближе.

Она подняла на него глаза, и в их глубине отразились янтарные отблески затухающих углей:- А ты почему?

Он слегка, одними уголками губ, улыбнулся, присаживаясь в соседнее кресло:- Справедливо. 1:1 в пользу твоей проницательности.

Несколько минут между ними царило абсолютное, плотное молчание. Но это не было той тяжелой, давящей тишиной, которая обычно возникает между малознакомыми людьми.

Ремус вдруг с поразительной ясностью осознал, что ему рядом с ней не нужно судорожно придумывать темы для разговора. Не нужно пытаться развлекать её, сыпать остротами или казаться идеальным старостой, у которого всё под контролем. Он мог просто сидеть, слушать треск дров и чувствовать себя в безопасности.

- Знаешь, - нарушила тишину Амара, переводя взгляд на тлеющие угли, - мне иногда кажется, что ты слишком часто думаешь, будто должен непрерывно заслуживать право быть рядом с людьми. Словно твоё присутствие здесь - это какой-то аванс, который нужно постоянно отрабатывать идеальным поведением или хорошими оценками.

Ремус буквально застыл в кресле, его пальцы крепче сжали подлокотник. Она сказала это так спокойно, обыденно. Без капли слащавой жалости, без малейшего обвинения. Просто констатировала факт, как структуру сложной руны.- Почему... почему ты так думаешь? - его голос прозвучал чуть сиплее обычного.

Амара пожала хрупкими плечами, уютнее кутаясь в плед:- Потому что я вижу, как ты смотришь на ребят. На Джеймса, на Сириуса, на меня. Ты каждый раз искренне, по-детски удивляешься, когда кто-то из нас просто остается рядом. Когда мы не уходим, несмотря на твоё плохое настроение или замкнутость. Ты ждешь, что люди отвернутся, Ремус. Но мы не отвернемся.

Он не ответил. Он просто физически не знал, что на это сказать, потому что Амара только что заглянула в самые потаенные, темные уголки его израненной души и вытащила на свет его самый главный, укоренившийся страх. Но парадокс заключался в том, что от этого обнажения ему не стало больно. Напротив - дышать стало чуточку легче.

На следующий день, во время обеденного перерыва, Сириус Блэк перехватил Ремуса в одном из пустых коридоров по пути к кабинету Заклинаний. Сириус выглядел непривычно серьезным, его длинные черные волосы были небрежно откинуты назад, а голубые глаза внимательно сканировали лицо друга.

- Ты сам-то заметил это, Лунатик? - без предисловий спросил Сириус, прислонившись спиной к каменной стене.

- Заметил что? - Ремус нахмурился, покрепче перехватывая сумку с книгами.

Сириус деликатно кивнул головой в сторону конца коридора. Там, у большого витражного окна, Амара о чем-то увлеченно разговаривала с Лили, активно жестикулируя руками и весело смеясь.

- Она изменила тебя, друг мой. Очень сильно изменила, - твердо произнес Блэк.

Ремус раздраженно выдохнул, стараясь пройти мимо:- Сириус, пожалуйста, не драматизируй на ровном месте. Никто меня не менял. Январь всегда тяжелый месяц, ты же знаешь.

- Я серьезно, Ремус, - Сириус шагнул вперед, преграждая ему путь и кладя руку на плечо. В его голосе не было привычного шутовства. - Я знаю тебя шесть лет. Раньше, перед плохими днями... ну, ты понимаешь, о чем я... ты просто забивался в угол. Ты исчезал из нашей жизни, превращаясь в колючего ежа. Ты никого не подпускал к себе, даже нас с Сохатым. Приходилось силой вытаскивать тебя из этой раковины.

Ремус отвел взгляд в сторону, чувствуя, как внутри поднимается привычное глухое сопротивление:- Не начинай этот разговор, Бродяга. Я справляюсь.

- Да я и не начинаю, - Сириус мягко отпустил его плечо и пожал своими породистыми плечами. - Просто раньше ты был свято уверен, что обязан со всем этим справляться в абсолютном одиночестве. Что это только твой крест. А теперь... теперь ты иногда сам, добровольно идешь к ней. Сидишь с ней по вечерам. Позволяешь ей быть рядом.

Ремус открыл было рот, собираясь выдать какую-нибудь логичную, выверенную академическую формулировку, доказывающую, что Сириус ошибается. Но так и не смог произнести ни слова. Возразить было нечего. Сириус, при всей своей внешней ветрености, чертовски точно подметил то, в чем сам Ремус боялся себе признаться. Амара стала его тихой гаванью, куда он шел не за жалостью, а за нормальной, человеческой возможностью просто быть собой.

Вечером того же дня, вернувшись в спальню мальчиков после дежурства старосты, Ремус обнаружил на своей тумбочке, прямо поверх аккуратной стопки учебников, небольшой бумажный пакет, перевязанный простой жгутовой бечевкой.

Внутри оказалась приличная порция его любимого шоколада со вкусом лесных ягод и мятные помадки из «Сладкого королевства» в Хогсмиде. Никакой записки. Никаких длинных объяснений или приторных рождественских пожеланий. Просто сладости. Как немое напоминание о том, что о нем помнят.

На следующее утро он перехватил Амару в коридоре, когда она шла на Древние руны. Девушка двигалась среди толпы студентов, выделяясь своей изящной, ровной осанкой.

- Амара, - негромко позвал он, догоняя её.

Она обернулась, и её личико тут же озарилось теплой, искренней улыбкой:- О, привет, Ремус. Как твоё плечо сегодня?

- Намного лучше, спасибо, - он замялся на секунду, а затем вытащил руку из кармана мантии. - Спасибо за пакет на тумбочке. За шоколад.

Амара лишь легко, беззаботно рассмеялась, поправляя ремень своей сумки:- Не за что, Ремус. Шоколад стимулирует выработку эндорфинов, это научно доказанный факт, даже для магов. Тебе полезно перед тяжелой неделей.

И в этот самый момент Ремус Люпин окончательно понял, что именно в этой девушке восхищало и притягивало его больше всего. Амара никогда - абсолютно никогда - не заставляла его чувствовать себя обязанным. Она не требовала ответной благодарности, не ждала от него ответных шагов, клятв верности или душевных излияний. Она просто делала что-то хорошее, теплое и правильное, и оставалась рядом.

Надежная, как скала, и легкая, как январский снег. Не требуя абсолютно ничего взамен своего тотального, безоговорочного присутствия.И для парня, который всю жизнь думал, что заслуживает лишь одиночества, это было самым дорогим подарком в январе 1977 года.