часть 29

{Pyrokinesis - цветами радуги}

Илья пытался закрыть ему рот ладонью, чтобы остановить этот поток, но Денис перехватил его запястье. Пальцы мальчика были ледяными, а взгляд — пугающе расфокусированным. Химия внутри него начала диктовать свой ритм, превращая исповедь в ломаную, болезненную песню.

— Не проводи мне проповедь, Илья... — прошептал Денис, и его губы тронула горькая ухмылка. — Привиделось: как под кайфом мне. Ты сидишь здесь, такой правильный, а я снова лежу на кафеле. Ну, или на твоем старом полу... Какая разница? Я говорю красиво, но криво, как каллиграфия. А если что-то не понятно, ты просто тогда поправь меня, ты же любишь исправлять мои ошибки...

Денис подался вперед, заглядывая Илье прямо в душу. В его зрачках отражалось пламя камина, дробясь на спектры.

— Ты думаешь, я не читал? О побочках всё равно прочитаю на обороте. Мне всё равно, понимаешь? Слепота и смерть, и всё равно, если в Минздраве против; если песня про тебя — то это песня про наркотики. Потому что от тебя штырит сильнее, чем от этой розовой дряни.

Он вдруг потянулся к Завертину, который дремал рядом, и его рука задрожала в воздухе.

— Смотри на него... Он греет. А я наступаю. Наступаю на ошибки прошлого, как можно аккуратнее, но не слишком осторожно. И знаешь, если честно... если честно, мы как Паоло и Франческа. Или как Отелло и Дездемона. Моника и все в таком ключе... Но это если честно, конечно.

Денис судорожно вздохнул, его пальцы впились в предплечья Ильи. Его голос стал тише, переходя в свистящий шепот, пока за окном раскачивался на ветру домик на дереве.

— В этой кромешной темноте ты красив до неприличия. А я? Я просто расшатанный, как шуруп. Ты прости, но я просто взвинчен. Я сейчас кричу, Илья... слова — не воробей, но под утро они забудутся. И весь этот мой пьяный бред... он просто выведет меня на свет.

Он зажмурился, и из-под век снова покатились те самые ритмичные слезы.

— Да, пропади всё пропадью. Не проводи мне проповедь. Пускай это вредно, пускай! Нам всё равно сейчас не важно! Важно, чтоб таращило цветами радуги!

Денис уткнулся лицом в шею Ильи, чувствуя его пульс.

— Время тянется, как сироп... — пробормотал он уже почти в беспамятстве. — Ты шепчешь мне «ты дурак», а я непонятный, как тессеракт. Я положил себя на эту музыку, Илья. Своей душой чёрной полюбил кроваво-красное я. Твою ярость. Твои шрамы на моем сердце. Нам надо так... чтобы реальность нам стала бы вдруг ненадобна.

Он затих, обмякая в руках учителя. Последнее, что сорвалось с его губ перед тем, как окончательно провалиться в сон, было:

— Не исправлюсь, и поделом... на каждое слово «да», есть две тысячи слова «нет»...

Илья сидел неподвижно. Он чувствовал, как Денис засыпает, оставляя его одного в этой тишине, наполненной отголосками чужой, расцвеченной химией боли.