часть 13 денис

Утро вторника выдалось максимально депрессивным. В квартире Ильи Ивановича всегда было душновато от порядка, но сегодня воздух казался каким-то радиоактивным. Хотелось нацепить респиратор, лишь бы не вдыхать эту густую, липкую неловкость.

Илья Иванович застыл у кухонного гарнитура, сверля взглядом дно своей чашки с таким видом, будто там скрыт какой-то экзистенциальный смысл. Когда я зашел на кухню, он даже не шелохнулся, но я буквально кожей почувствовал, как он напрягся. На мне были те самые широкие штаны, под которыми теперь прятался этот позорный «слоеный пирог» из пластырей. Каждое движение отзывалось жжением, но это было ничто по сравнению с тем, как горело лицо.

Я сел за обеденный стол, стараясь не скрипеть стулом. Смотреть на Илью было физически невозможно. Перед глазами то и дело всплывала вчерашняя сцена: я, практически голый, захлебываюсь слезами на его кровати, а он, бледный как полотно, трясущимися руками обрабатывает мои ляшки. Это было так… неправильно. Так интимно и в то же время унизительно, что хотелось просто провалиться сквозь этот идеально чистый паркет прямо в преисподнюю.

Самое абсурдное началось, когда подтянулись коты.

Сначала они вели себя как идеальные аватары своих хозяев. Завертин уселся в ногах у Ильи, выпрямив спину и глядя в стену с таким же железобетонным выражением морды, как у него. Миса пристроилась рядом со мной, съежившись в комок и спрятав нос в лапах. Мы вчетвером представляли собой какой-то памятник тотальному отчуждению. Тишина в кухне была такой, что слышно было, как в холодильнике щелкает реле. Илья Иванович попытался выдавить из себя какой-то кашель, но звук получился таким искусственным, что он тут же заткнулся, и по его шее пошли красные пятна.

Но коты, видимо, решили, что с драмой пора завязывать. Внезапно Завертин издал короткое, требовательное «мяу» и направился прямиком к Мисе.

То, что произошло дальше, выглядело как какая-то издевательская комедия. Эти двое начали ластиться друг к другу с такой неприличной нежностью, что мне стало еще хуже. Серый британец уткнулся носом в ухо кошки и завел свой «двигатель» на полную мощность — мурчание вибрировало даже в столешнице. Миса в ответ начала вылизывать ему макушку, зажмурившись от удовольствия и обвивая его хвост своим. Они сплелись в один воркующий клубок прямо в центре кухни, демонстрируя ту самую близость, которая у нас с Ильей Ивановичем вчера превратилась в кровавое месиво и психологический хоррор.

Я не выдержал и мельком глянул на Илью. Он в этот же момент тоже поднял глаза, видимо, обалдев от такой кошачьей идиллии.

Наш взгляд пересекся буквально на наносекунду. Это было похоже на удар током. Я сразу вспомнил тепло его пальцев на своих коленях, а он наверняка вспомнил, как я орал про «изврата». Мы оба синхронно дернулись и уставились в разные стороны: он — на микроволновку, я — в свою овсянку, которая на вкус теперь была как мокрый картон.

— Кот... совсем края потерял, — выдавил Илья Иванович. Его голос прозвучал как-то неуверенно, сорвавшись на середине фразы.

— Угу, — буркнул я, лихорадочно ковыряя кашу ложкой. Уши жгло так, что, казалось, они сейчас задымятся.

Коты тем временем завалились на бок, продолжая свои нежности и игнорируя наше состояние «всё сложно». Громкое, ритмичное мурчание Мисы в этой мертвой тишине звучало как открытая насмешка.

— Доедай, — наконец сказал он, вставая из-за стола так резко, что стул жалобно взвизгнул. — Выходим через десять минут. С бинтами... на руках... сам справишься?

— Справлюсь, — отрезал я, не поднимая головы.

Илья Иванович пулей вылетел из кухни, а я остался сидеть, глядя на двух счастливых животных. Мысли путались. Было ясно одно: вчера мы пробили дно, и как теперь строить из себя «учителя и ученика», я вообще не представлял.

После уроков Илья Иванович настоял на том, чтобы они зашли в аптеку вместе. Это не обсуждалось. Он шел чуть впереди, со своим неизменным портфелем и в застегнутом на все пуговицы пальто, напоминая монумент педагогической строгости. Я плелся следом, стараясь шагать ровно, хотя пластыри на бедрах при каждом движении напоминали: «Эй, парень, твой секрет теперь общий».

В аптеке пахло стерильностью и какими-то травяными сборами. Илья замер у витрины с антисептиками, деловито изучая состав мазей для заживления рубцов. Я стоял рядом, мечтая превратиться в молекулу кислорода и раствориться в воздухе.

И тут за спиной раздался звонкий, слишком энергичный голос:

— О, Денис! Какими судьбами? Решил затариться витаминками для ума?

Я похолодел. Арина. Она стояла у стойки с косметикой — яркая, шумная, в расстегнутом пуховике. Ее взгляд тут же метнулся к Илье Ивановичу, который медленно обернулся, мгновенно выстраивая вокруг нас невидимую стену отчуждения.

— Здравствуйте, Илья Иванович! — она ослепительно улыбнулась, но в глазах плясали чертики. — А я и не знала, что вы так опекаете своих учеников, что даже по аптекам с ними ходите.

Илья лишь сухо кивнул, его родинка над губой едва заметно дернулась. Он явно хотел закончить это как можно быстрее.

— Денис, ты чего такой кислый? — Арина подошла вплотную, игнорируя тяжелый взгляд учителя. — Я тебе там в телеге писала, а ты в танке. Кстати, я тут подумала над твоим вчерашним голосовым... Про «серьезные отношения» и всё такое.

Она хитро прищурилась и вдруг, прежде чем я успел отпрянуть, сделала шаг вперед и буквально впихнула мне в руки какую-то коробочку, которую до этого крутила в пальцах.

— Держи. Раз уж у тебя там всё так «по-взрослому», то нечего строить из себя святого. Безопасность превыше всего, милашка! — она звонко рассмеялась и, подмигнув Илье Ивановичу, который застыл как соляной столп, направилась к выходу. — Пока, мальчики! Не скучайте!

Я опустил взгляд. В моих руках, прямо перед носом у учителя алгебры, красовалась яркая пачка презервативов «Contex».

Тишина в аптеке стала вакуумной. Я чувствовал, как кровь приливает к лицу с такой силой, что в ушах начало пульсировать. Это был финиш. Полный деструктив. Если вчерашний осмотр ног был психологическим триллером, то это превратилось в какой-то низкопробный фарс.

Илья Иванович медленно перевел взгляд с пачки в моих руках на мое лицо. В его глазах отразилась такая гамма эмоций — от шока и брезгливости до того самого жгучего смущения, — что мне захотелось просто лечь на кафельный пол и больше не вставать.

— Положи... это... на место, — выдавил он наконец. Его голос был едва слышным и каким-то надтреснутым.

— Это она... она просто... — я попытался что-то выдавить в оправдание, но словарный запас, которым я так гордился, внезапно сократился до уровня первобытного человека.

— Я сказал: положи. На. Место, — повторил Илья, и на его щеках проступили пунцовые пятна.

Он резко развернулся к фармацевту, схватил первый попавшийся тюбик мази и почти бегом бросился к кассе. Я стоял посреди зала с пачкой в руках, чувствуя себя абсолютным идиотом, пока коты дома, наверное, в десятый раз перемывали друг другу косточки в лучах заходящего солнца.

Дорога домой прошла в таком напряженном молчании, что воздух в машине, казался наэлектризованным. Илья Иванович смотрел строго перед собой, вцепившись в руль так, что костяшки пальцев побелели. Я сидел рядом, чувствуя, как эта злосчастная пачка в кармане пуховика прожигает мне дыру в бедре — прямо рядом с пластырями.

Как только мы зашли в квартиру, я попытался незаметно проскользнуть в свою комнату, но Илья перехватил меня в прихожей. Он даже пальто не снял, просто замер посреди коридора, протянув руку ладонью вверх. Его лицо было совершенно нечитаемым, только родинка над губой едва заметно пульсировала.

— Дай сюда, — коротко бросил он. Никаких нотаций, никакого учительского тона. Просто глухой, севший голос.

Я не стал спорить. Достать это «доказательство моей взрослости» было невыносимо стыдно, но оставить его у себя — еще хуже. Я выудил яркую коробочку из кармана и вложил в его ладонь. Наши пальцы на мгновение соприкоснулись, и меня будто током дернуло. Илья тут же сжал кулак, скрывая пачку.

Он развернулся и ушел в свой кабинет. Я стоял в коридоре и слышал, как скрипнул тяжелый ящик его массивного дубового стола — того самого, где он хранил важные документы, старые конспекты и, наверное, свои единственные личные тайны. Раздался сухой стук дерева о дерево: ящик закрылся, и ключ провернулся в замке. Всё. Прятки закончились, трофей надежно заперт там, где я его никогда не найду.

Когда Илья Иванович вышел из кабинета, он уже снял пиджак и остался в одной рубашке с закатанными рукавами. Он не смотрел на меня. Вообще.

— Иди мой руки. Скоро ужин, — бросил он, направляясь к кухонному гарнитуру.

Я поплелся в ванную, чувствуя себя максимально странно. В голове крутилось вчерашнее голосовое, которое он прослушал: «У меня есть человек, которого я люблю... У меня есть отношения». Теперь, после выходки Арины, эта фраза в глазах Ильи наверняка приобрела совсем другой, куда более приземленный и пугающий смысл. Он ведь явно подумал, что я не просто «привязался», а планирую что-то... физическое. И от этой мысли хотелось биться головой о кафель.

На кухне нас встретила привычная картина. Завертин и Миса устроили очередную сессию нежности прямо на ковре возле мисок. Серый британец обнимал кошку лапами, а та доверчиво подставила ему живот, громко мурлыча. Они были такими естественными в своей привязанности, что на их фоне наше с Ильей поведение казалось каким-то извращенным танцем на минном поле.

Илья Иванович открыл холодильник, достал продукты и начал резать овощи с такой яростью, будто это были не огурцы, а личные враги.

— Ты... — он замялся, не прерывая работы. Нож звонко стучал по доске. — Ты больше не общайся с этой девочкой. Она... она не тот человек, который тебе сейчас нужен.

— Я и не собирался, — тихо ответил я, присаживаясь за обеденный стол. — Она просто дура. Она ничего не понимает.

— Надеюсь, — отрезал он, и в этом коротком слове было столько скрытого напряжения, что я понял: эта пачка в его столе теперь будет преследовать его в кошмарах похлеще моих порезов.

Вечером он вытащил меня из комнаты, типа «хватит втыкать в экран, давай наведем порядок на книжных полках». На самом деле, Илья Иванович просто не знал, как себя вести после аптеки, и решил, что совместный труд на благо стеллажа в гостиной — это лучший способ сделать вид, что всё нормально.

Мы стояли у полок, и я чувствовал себя максимально паршиво. Илья Иванович передавал мне тяжелые тома, а я должен был расставлять их по алфавиту. Каждый раз, когда я тянулся к верхним полкам, штаны натягивались, и пластыри на ляшках предательски жгли. Я морщился и двигался как робот, а Илья это видел. Он стоял слишком близко, и от этого воздух в гостиной казался каким-то густым, хоть топором руби.

— Поставь этот левее, — сказал он, протягивая мне словарь.

Наши пальцы встретились на корешке. Илья не отпустил книгу сразу. Он замер, глядя на мои забинтованные запястья, а потом его взгляд медленно сполз вниз, туда, где под тканью штанов угадывались пластыри.

— Денис... — голос у него был какой-то севший. — Про то, что случилось в аптеке. Про эту девчонку и... ну, то, что она тебе дала.

Я чуть не уронил словарь себе на ноги. Уши вспыхнули мгновенно.— Илья Иванович, я же сказал — Арина просто придурочная. У нее юмор такой дебильный, понимаете? Она всем такие приколы подкидывает.

— Такие вещи — не приколы, — он наконец отпустил книгу и сложил руки на груди. — После того твоего голосового... про «отношения»... я не могу просто забить. Я запер ту пачку в столе не потому, что я какой-то древний дед. А потому что я... я просто в шоке, что ты уже об этом думаешь. Тебе пятнадцать, Денис. Пятнадцать!

— И что?! — я вскинул голову, чувствуя, как внутри закипает злость напополам со стыдом. — Вы думаете, если вы всё запретили и заперли в свой дубовый стол, то мир вокруг перестал существовать? Вы пытаетесь меня в вакуум запихнуть, чтобы я был «удобным ребенком», но так не бывает!

Илья Иванович побледнел. Он сделал шаг ко мне, почти прижав к полкам.— Я не пытаюсь сделать тебя удобным. Я пытаюсь сделать так, чтобы ты не наделал глупостей, о которых будешь жалеть. Ты и так уже... — он кивнул на мои ноги, — ...уже достаточно себе навредил.

В этот момент коты решили, что градус неловкости нужно дожать до конца. Миса и Завертин, которые до этого мирно дрыхли на диване, вдруг затеяли какую-то бешеную игру. Они носились друг за другом, а потом внезапно замерли прямо у наших ног. Завертин начал нежно вылизывать Мисе макушку, а она в ответ замурчала так громко, что этот звук, кажется, заполнил всю квартиру. Они переплелись хвостами, демонстрируя такую искреннюю и простую привязанность, что на их фоне мы с Ильей выглядели как два идиота, которые не могут связать двух слов.

Илья посмотрел на котов, потом на меня. В его взгляде было столько смущения и какой-то беспомощности, что мне стало его почти жалко.

— Я запер их, потому что не знаю, как еще тебя защитить, — тихо сказал он. — И от других, и от самого себя.

— Защита и тюрьма — это разные вещи, Илья Иванович, — буркнул я, отворачиваясь к книгам.

Он ничего не ответил. Просто развернулся и ушел на кухню, а я остался стоять со словарем в руках. В голове крутилось только одно: пачка в его столе, порезы на моих ногах и это дурацкое кошачье мурчание. Мы оба погрязли в этой неловкости по самые уши, и как из этого выбираться — вообще непонятно.

Ночь после «библиотечного вечера» выдалась душной, хотя за окном вовсю валил снег. Я долго ворочался, чувствуя, как пластыри на бедрах стягивают кожу, превращая каждое движение в пытку. Сон накатил внезапно, тяжелый и вязкий, как кисель.

Сначала мне снилось, что я снова в той аптеке. Стены были бесконечными, уставленными полками с учебниками алгебры и кошачьим кормом. Но потом всё резко изменилось. Я оказался в гостиной Ильи Ивановича, только она выглядела странно — всё было залито мягким, каким-то золотистым светом, а на полу вместо ковра лежал густой слой вишневых лепестков.

Илья Иванович сидел в своем кресле, но на нем не было его вечного пиджака. Только белая рубашка с расстегнутым воротником. Он не смотрел на меня, он читал вслух мой дневник, но его голос не был строгим. Он звучал низко, почти шепотом, и от этого звука у меня по позвоночнику бегали мурашки.

Во сне я подошел к нему. Я хотел вырвать дневник, но ноги были ватными. Внезапно Илья поднял голову. Его взгляд был не учительским — в нем не было ни осуждения, ни этой вечной «опеки». Он молча протянул руку и коснулся моего лица. Его пальцы были горячими, и это прикосновение ощущалось так ярко, что я затаил дыхание.

А потом сцена дернулась. Мы оказались на той самой огромной кровати. Во сне не было стыда или страха. Илья медленно, почти торжественно, начал разматывать бинты на моих руках. Каждый оборот марли ощущался как освобождение. Когда он добрался до моих бедер, я замер, ожидая, что он снова начнет читать нотации, но он просто положил ладони на пластыри. От его рук исходило такое тепло, что порезы перестали болеть.

Он наклонился ко мне, и я почувствовал запах его одеколона — терпкий, с нотками старой бумаги и кофе. Всё стало каким-то запредельно резким: шорох его рубашки, мурчание котов где-то на периферии зрения, его дыхание у моего уха. Он прошептал что-то, чего я не мог разобрать, но от этого шепота внутри всё скрутило тугим узлом. Это было странно, неправильно, но во сне это казалось единственно верным выходом из того ада, в котором мы жили последние дни.

В самый острый момент, когда он коснулся губами моего виска, я резко распахнул глаза.

В комнате была темень. Сердце колотилось о ребра, как бешеное. Я лежал, боясь пошевелиться, а кожа в тех местах, где во сне касался Илья, буквально горела. Миса, спавшая у меня в ногах, недовольно мяукнула от того, что я дернулся.

— Черт... — выдохнул я в темноту, закрывая лицо руками.

Это был не просто сон. Это был какой-то сюрреалистичный сбой в матрице. Проснуться после такого и осознать, что через два часа мне придется сидеть с этим человеком за одним столом и есть овсянку — это был новый уровень психологического мазохизма. Я чувствовал себя так, будто предал сам себя. И самое паршивое — мне не хотелось, чтобы этот сон заканчивался.

Я перевернулся на другой бок, пытаясь унять дрожь. В коридоре послышались тихие шаги — Илья Иванович, видимо, тоже не спал и пошел на кухню за водой. Я замер, вслушиваясь в каждый звук, и мне казалось, что он сейчас зайдет и по моему лицу поймет всё, что мне только что привиделось.