Глава 5. Крик

Элис проснулась оттого, что кто-то тряс её за плечо.

— Подъём! Подъём, новенькая, проспишь всё на свете!

Пейдж уже стояла полностью одетая, с мокрыми после умывания волосами и неизменной булавкой-звёздочкой на лацкане.

— Который час? — Элис потёрла глаза.

— Семь. Завтрак через полчаса, потом уроки. Вставай, в душе уже очередь.

Очередь в душевую была не то чтобы длинная, но и не короткая. Девочки в одинаковых халатах стояли вдоль стены с полотенцами в руках и ждали своей очереди. Никто не разговаривал. Все выглядели так, будто не выспались или боялись что-то сказать вслух. Элис заметила, что некоторые перешёптываются, но стоит кому-то из монахинь пройти мимо — шёпот обрывался, как по команде.

Душ был горячим, это было приятно. Вода смывала вчерашнюю усталость.

После душа они с Пейдж спустились в столовую. Завтрак был скромнее ужина: овсяная каша, тосты с маслом, чай. Никакого белого компота, только вода в кувшинах. Элис поймала себя на том, что ищет глазами кувшин с молочной жидкостью, но его не было. Может, его подают только на ужин?

Они сели за тот же стол у окна.

— Слушай, — сказала Элис, помешивая кашу. — А как тут вообще уроки проходят? Все вместе учимся?

— Не-а, — Пейдж откусила тост и заговорила с набитым ртом: — Тут система другая. Нас разбивают на группы. Кто-то идёт сначала на математику, кто-то на латынь, кто-то на музыку. По списку. В начале года всем выдают расписание, и ты ходишь по своему маршруту. Типа, первая группа — математика, потом латынь, потом музыка. Вторая группа — наоборот.

— И мы с тобой в одной группе?

— Ага! — Пейдж просияла. — Я проверяла. Нас поставили вместе. Повезло, да?

— Повезло, — согласилась Элис. И это правда было везением. По крайней мере, не придётся сидеть одной среди незнакомых людей.

— Смотри, — Пейдж достала из кармана сложенный листок. — Вот список первой группы: ты, я, Хлоя, — она скривилась, — её свита, Томас Беккет, Анна с косой, ещё несколько человек. Итого двенадцать.

— А Итан?

— Итан во второй группе. У него сначала музыка, потом латынь, потом математика. Так что утром мы его не увидим.

— Жаль, — сказала Элис без всякого выражения.

Пейдж хмыкнула.

— Ага, конечно, «жаль».

***

После завтрака они поднялись на второй этаж. Коридоры здесь были шире и светлее, чем в жилых крыльях. Окна выходили на лес, но теперь хотя бы пропускали дневной свет. Ученики расходились по классам — первая группа направо, вторая налево. Элис заметила Итана, который шагал в противоположную сторону, засунув руки в карманы. Он даже не обернулся. Сэм, как всегда, рядом.

— Не отвлекайся, — шепнула Пейдж. — У нас математика. А это, подруга, то ещё испытание.

***

Математика. Сестра Кларисса.

Класс математики был небольшим, но светлым. Парты стояли ровными рядами, на стенах висели таблицы умножения и геометрические фигуры. Ничего зловещего, обычный школьный кабинет. За учительским столом сидела монахиня лет сорока, с острым носом и тонкими губами, поджатыми так, будто она только что съела что-то кислое. Сестра Кларисса.

— Садитесь, — сказала она, не поднимая головы. — Страница сорок три. Тема: квадратные уравнения. Кто не знает, что это такое, — выучит. Кто знает — освежит. Вопросы?

Вопросов не было.

Сестра Кларисса вела урок сухо. Она не улыбалась, не шутила, не отвлекалась. Объясняла формулы быстро, резко, как будто сама хотела поскорее от них избавиться. Элис смотрела на доску и чувствовала, как в груди поднимается знакомое чувство — смесь страха и отвращения. Она никогда не понимала математику. В старой школе учителя орали на неё, называли тупой, ставили двойки и говорили, что «с таким складом ума только дворы мести». Она помнила, как однажды учительница миссис Гринвуд — однофамилица Сэма, но точно не родственница, — швырнула её тетрадь на пол и сказала при всём классе: «Морроу, ты безнадёжна. Даже мой кот решает задачи лучше».

— Мисс Морроу!

Элис вздрогнула. Сестра Кларисса стояла прямо над ней.

— Я задала вопрос: сколько будет икс в квадрате минус четыре, если икс равен трём?

Элис уставилась на доску. Цифры расплывались, сердце колотилось.

— Я... — начала она.

— Она не знает, — пропела Хлоя с задней парты. — Она вообще считать не умеет.

Свита захихикала. Та, что с кудряшками, добавила:

— Наверное, в своей старой школе она на физкультуру ходила вместо математики.

Смех стал громче. Сестра Кларисса не остановила его. Она просто стояла и смотрела на Элис холодными глазами.

— Пять, — тихо сказала Пейдж, толкая Элис локтем. — Ответ — пять.

— Пять, — повторила Элис.

Сестра Кларисса поджала губы.

— Вам подсказали, мисс Морроу. Садитесь. В следующий раз без подсказок. Или будете стоять у доски весь урок.

Элис села, щёки горели. Она ненавидела себя за то, что всё ещё реагирует на такое. Сколько лет прошло, а страх перед математикой остался.

— Не слушай их, — шепнула Пейдж. — Они просто стервы.

— Я знаю, — ответила Элис. — Но я правда не понимаю математику. Никогда не понимала.

— И что? Я тоже не понимаю. Как-то живём же.

Элис слабо улыбнулась.

Когда один из учеников, тот самый рыжий Томас, ошибся в расчётах у доски, сестра Кларисса посмотрела на него так, что он чуть не заплакал.

— Мистер Беккет, — сказала она ледяным голосом. — Если вы не способны решить простейшее уравнение, как вы собираетесь решать проблемы своей жизни? Садитесь. Два.

Томас сел, красный как помидор. Пейдж наклонилась к Элис:

— Она всех ненавидит. Не принимай на свой счёт.

— Я не принимаю, — сказала Элис. — Я просто жду, когда это кончится.

***

Латынь. Сестра Агнесса.

Следующий урок проходил в кабинете на первом этаже, рядом с библиотекой. Здесь было темнее, окна выходили на внутренний двор, заросший плющом, свет едва пробивался сквозь листья. На стенах висели карты Древнего Рима и таблицы спряжения глаголов. Пахло пылью и книгами.

Сестра Агнесса была полной противоположностью сестры Клариссы. Маленькая, круглая, с румяными щеками и добрыми глазами. Она носила очки на цепочке и постоянно их теряла — то на голову задвинет, то на стол положит, то в книгу засунет. Говорила она мягко, с лёгким итальянским акцентом, и, казалось, искренне любила свой предмет.

— Bonum diem, discipuli, (доброе утро, студенты!) — пропела она, когда ученики расселись. — Сегодня мы продолжим изучать глаголы третьего спряжения. Но сначала — маленький диктант. Ничего страшного, всего десять слов. Кто напишет без ошибок получит дополнительный балл.

Она улыбнулась, и от этой улыбки в классе стало чуть теплее. Элис поймала себя на том, что улыбается в ответ.

Диктант прошёл спокойно. Сестра Агнесса ходила между рядами, заглядывала в тетради и тихо подсказывала тем, кто ошибался.

— Мисс Морроу, — сказала она, остановившись у парты Элис. — У вас хороший почерк. И почти нет ошибок. Вы учили латынь раньше?

— Нет. Только то, что в обычной школе давали. Пару фраз.

— Пару фраз? — Сестра Агнесса поправила очки. — И какие же?

— Ну... «Ave, Caesar, morituri te salutant».

Сестра Агнесса рассмеялась тихо, как колокольчик.

— «Здравствуй, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя». Это из римской истории. Мрачноватый выбор для школьной программы.

— Нам просто фильм показывали, — призналась Элис.

— Фильм? О, это многое объясняет. — Сестра Агнесса наклонилась ближе. — Знаете, латынь — это не просто мёртвый язык. Это язык, на котором говорили люди, строившие империю. Они верили в своих богов, приносили жертвы, боялись гнева небес. А потом их империя пала. И знаете, почему?

— Почему?

— Потому что они забыли, кому молятся. — Она выпрямилась, и на секунду её глаза стали серьёзными. — Ладно, продолжаем. Следующее слово: «tenebrae».

— Это значит «тьма/мрак», — сказала Элис.

— Верно. Отлично, пять баллов.

Пейдж толкнула Элис локтем и прошептала:

— Ты что, ботаник?

— Просто запомнила.

***

Музыка. Сестра Маргарет.

Музыкальный класс находился в западном крыле, на третьем этаже. К этому времени группы поменялись: те, кто был на математике и латыни, теперь шли на музыку, и наоборот. Это был большой зал с высоким потолком, деревянным полом и огромным органом у дальней стены. Трубы органа уходили вверх, под самый свод, и казались костями какого-то гигантского зверя. Рояль стоял у окна, старый, чёрный, с потёртыми клавишами. Вдоль стен висели портреты композиторов — Бах, Моцарт, Гендель, — и, что примечательно, все они смотрели в сторону органа.

Итан уже сидел за роялем. Он был во второй группе и, видимо, остался после своего урока. Или просто не ушёл. Пальцы лениво перебирали клавиши, извлекая тихую, едва слышную мелодию. Сэм стоял рядом и что-то говорил.

Сестра Маргарет действительно была очень стара. Она сидела в кресле у рояля, укрытая пледом, и её руки, скрюченные артритом, лежали на коленях. Глаза её были полузакрыты, и поначалу Элис подумала, что старушка спит. Но когда ученики расселись, она заговорила тихим, но ясным голосом:

— Сегодня у нас особенный урок. Мистер Кросс согласился сыграть для новоприбывших. Итан, прошу.

Итан кивнул серьёзно. С этой старухой он явно считался. Он повернулся к роялю, поправил рукава вечно закатанные, даже сейчас, — и положил пальцы на клавиши.

Первые ноты проникли в тишину.

Элис смотрела на его руки. На длинные пальцы — тонкие, но сильные, с выступающими костяшками и мозолями от гитарных струн на подушечках. Они двигались по клавишам с какой-то нечеловеческой грацией — быстро, но не суетливо. Каждое прикосновение было осмысленным, каждая нота дышала.

Она поймала себя на том, что не может оторвать взгляд. Его пальцы скользили по чёрно-белой поверхности, в этом движении было что-то завораживающее. Элис вдруг подумала: а как эти пальцы касались бы не клавиш, а чего-то другого? Например, её руки. Она тут же одёрнула себя, щёки потеплели.

Итан играл. Его лицо оставалось неподвижным: тот же острый профиль, те же сжатые губы, та же вечная тень под глазами. Только брови иногда сдвигались, будто музыка причиняла ему боль. Мелодия была мрачной. Она поднималась и опускалась. И в какой-то момент Элис поняла, что забыла дышать.

А потом он запел.

Это было неожиданно. Никто не предупреждал, что Итан Кросс поёт. Его голос — низкий, чуть хрипловатый, когда он говорил, — в пении оказался совсем другим. Нежным. Он тянул ноту за нотой, и слова — кажется, на итальянском или латыни, — лились плавно, без единой резкости. Это было так не похоже на него. Голос певца не вязался с образом задиры и от этого становилось только пронзительнее. Как будто внутри грубой каменной статуи пряталось что-то хрупкое.

Элис не понимала слов, но чувствовала каждое. Песня была о потере, о том, что ушло и не вернётся.

О брате, догадалась она. Он поёт о брате.

Девушки на передних рядах замерли с приоткрытыми ртами. Даже парни, которые обычно хихикали на задних партах, сидели тихо. Хлоя Дюран в углу перестала шептаться со своей свитой.

Итан закончил. Последний аккорд повис в воздухе и медленно растаял. Последняя нота его голоса угасла.

Тишина. А потом аплодисменты. Девушки хлопали громче всех, некоторые даже встали. Хлоя хлопала медленно, с ленивой усмешкой, но глаза блестели — она тоже была под впечатлением, хоть и не хотела этого показывать.

Итан встал, повернулся. Его взгляд скользнул по залу — по восторженным лицам, по Хлое, по Сэму, который улыбался краешком губ, — и остановился на Элис.

Их глаза встретились.

Он долго смотрел на неё. Элис чувствовала, как сердце стучит где-то в горле, как горят щёки. Она не могла отвести взгляд. И он не отводил. В его карих глазах было что-то, чего она не видела раньше, — любопытство. Или даже... Нет, всего лишь показалось.

— Что, новенькая, понравилось? — спросил он. Голос снова стал тем же грубоватым, с усмешкой. Но усмешка теперь была другой.

— Нормально, — сказала Элис ровно. Голос предательски дрогнул.

— «Нормально»? — Итан поднял бровь. — Я играл Шопена и пел. Это не «нормально». Это гениально.

— Шопен был бы другого мнения.

Кто-то присвистнул. Сэм улыбнулся шире. Итан прищурился, но на этот раз без угрозы.

— А ты разбираешься в Шопене?

— Нет. Но ты явно хочешь, чтобы тебя похвалили. Не дождёшься.

Хлоя и её свита захихикали теперь уже над Итаном. Тот бросил на них быстрый взгляд, и смех стих.

— Ладно, новенькая, — сказал он. — Один-ноль в твою пользу. Но это только первый раунд.

— Я не играю в игры.

— А придётся.

Он развернулся и пошёл к двери. Но у самого выхода обернулся и снова посмотрел на Элис. Всего на миг.

Сэм, проходя мимо, наклонился к Элис и тихо сказал:

— Он никогда не поёт при всех. Только когда никто не слышит. А сегодня спел.

— Почему? — спросила Элис.

— Не знаю. Может, ты его вдохновила.

И ушёл, оставив Элис с открытым ртом и странным теплом в груди.

— Потрясающе, как всегда, — сказала сестра Маргарет, открывая глаза. — Мистер Кросс, вы делаете успехи. Мисс Морроу — вы делаете успехи в дерзости. Остальные — открываем нотные тетради. Сегодня разучиваем хорал номер семь.

Пейдж наклонилась к Элис и зашептала:

— Ты видела, как он на тебя смотрел?

— Не выдумывай.

— Я не выдумываю! Он пялился на тебя всё время, пока пел. И потом, когда уходил, обернулся. Обернулся, Элис!

— Это ничего не значит.

— Ага, конечно. — Пейдж хмыкнула. — У тебя щёки красные.

— Это от духоты.

— Конечно. От духоты.

***

После музыки была перемена. Ученики выбежали в коридор, и Элис оказалась зажата в толпе. Она искала глазами Пейдж, когда кто-то схватил её за локоть и потянул в сторону.

Хлоя. Блондинка стояла у окна, скрестив руки на груди. За ней три девушки из её свиты: одна с тёмными кудряшками, вторая с короткой стрижкой и пирсингом в ухе, третья — высокая и худая, похожая на цаплю. Все трое смотрели на Элис одинаково как на грязь под ногами.

— Морроу, — сказала Хлоя растягивая. — Слушай сюда.

Элис выдернула руку.

— Я тебя слушаю.

— Ты здесь новенькая, поэтому я скажу тебе один раз. — Хлоя шагнула ближе. — Не лезь в чужие дела. Не строй из себя героиню. И держись подальше от Итана.

— От Итана? — Элис подняла бровь. — Я к нему не подходила.

— Зато он на тебя смотрел. — Хлоя сузила глаза. — Он мой. Это понятно?

Девицы за её спиной захихикали. Та, что с кудряшками, добавила:

— Он просто играется с тобой. Как кошка с мышкой. Не обольщайся.

Элис посмотрела на них и улыбнулась без страха.

— Знаешь, Хлоя, — сказала она, — если он твой, почему ты так нервничаешь? Обычно те, кто уверен в себе, не бегают за новенькими с угрозами.

Хлоя замерла. Улыбка сползла с её лица. Свита перестала хихикать.

— Что ты сказала?

— Ты слышала.

Хлоя шагнула ближе. Теперь они стояли почти вплотную.

— Ты пожалеешь об этом, Морроу, — процедила она. — Здесь такие, как ты, исчезают быстро и навсегда.

— Я не боюсь.

— А зря. Я бы на твоём месте боялась.

Она развернулась и ушла, уводя за собой свиту. Их шаги простучали по коридору и затихли.

Пейдж подбежала через секунду, запыхавшаяся, с растрёпанными кудрями.

— Я всё слышала! — выпалила она. — Ты с ума сошла? Ты ей дерзила!

— Она это заслужила.

— Может, и заслужила. Но, Элис... — Пейдж понизила голос. — Она реально опасная. У неё связи с монахинями, с Блэквуд, со всеми. Если она захочет, тебя «спишут по болезни» ещё до конца недели.

— Я не боюсь.

— А зря.

Элис посмотрела в окно. Лес стоял серый и молчаливый. Где-то там, на другом конце здания, было восточное крыло. Там была Мия.

— Я не могу бояться, — сказала она тихо. — Если я испугаюсь, я её не найду.

Пейдж вздохнула.

— Ладно. Тогда держись рядом. Вместе как-нибудь прорвёмся.

***

Остаток дня прошёл как в тумане. История с сестрой Патрицией — сухой женщиной с картами на стенах, которая рассказывала о крестовых походах и инквизиции с таким воодушевлением, будто сама в них участвовала.

— А теперь, дети, — говорила она, водя указкой по карте, — представьте себе: тысяча двести сорок четвёртый год, крестоносцы штурмуют Иерусалим. Кровь, песок, жара. Они верили, что творят Божье дело. Они ошибались, конечно. Но разве это не прекрасно ошибаться так масштабно?

— Сестра Патриция, — подала голос Анна с косой, — а вы сами верите в Бога?

В классе стало тихо. Сестра Патриция опустила указку и посмотрела на Анну долгим взглядом.

— Я верю в порядок, дитя. В дисциплину. В то, что у всего есть причина. А Бог... Бог — это просто слово. Слова ничего не значат. Важны только дела.

Она повернулась к доске и продолжила урок.

Естествознание с сестрой Терезой — молодой монахиней, которая нервно вздрагивала от каждого громкого звука и, казалось, сама боялась того, о чём рассказывала.

— Сегодня мы говорим о... — она запнулась и поправила очки, — о кровеносной системе. Сердце.. Оно качает кровь. Кровь переносит кислород, без кислорода мы умираем.

— А без крови? — спросил Томас Беккет.

Сестра Тереза побледнела.

— Тоже. Садитесь, мистер Беккет.

После уроков, когда Элис и Пейдж уже собирались идти в спальню, динамики снова ожили.

— Внимание. Всех учеников просят пройти в актовый зал. Матушка Блэквуд желает поприветствовать новоприбывших. Повторяю: всем пройти в актовый зал. Вчера матушка не смогла присутствовать лично по состоянию здоровья и просит прощения за задержку.

— Ого, — сказала Пейдж. — Сама Блэквуд. Обычно она не выходит к нам. Наверное, важное что-то.

— Или кто-то, — тихо сказала Элис.

Актовый зал был огромным. Больше столовой, больше холла. Ряды деревянных скамеек уходили вверх амфитеатром, как в церкви. С потолка свисали те же готические люстры, что и везде, но здесь они горели ярче. На сцене стояла кафедра, задрапированная чёрной тканью, а за ней — всё то же перевёрнутое распятие.

Элис заметила его сразу, по коже пробежали мурашки.

Ученики рассаживались по рядам. Элис и Пейдж сели в середине с краю. Итан и Сэм — выше, на предпоследнем ряду. Хлоя со свитой — в первом, ближе к сцене. Она оглянулась на Элис и улыбнулась той самой холодной улыбкой.

Тишина наступила мгновенно. Матушка Блэквуд вышла на сцену.

Она была точно такой, какой Элис её представляла — и одновременно страшнее. Высокая, худая, в чёрной рясе до пола. Седой пучок на затылке стянут так туго, что кожа на висках натянулась. Она шла медленно, каждый шаг отдавался эхом от каменных стен. Лицо было бледным, а глаза серые. Когда она заговорила, её голос был тихим и ласковым. От этого становилось страшнее.

— Добрый вечер, дети, — сказала она. — Я матушка Блэквуд, директриса «Санкта Корда». Прошу прощения, что не поприветствовала вас вчера — самочувствие не позволило мне присутствовать лично.

Она обвела взглядом зал. Этот взгляд скользил по лицам, ни на ком не задерживаясь, — пока не дошёл до Элис.

И остановился на секунду.

Элис почувствовала, как холод пробегает по позвоночнику. Блэквуд смотрела прямо на неё. И улыбалась едва заметно. Ее уголки губ чуть дрогнули, и Элис увидела шрамы. Два тонких шрама, расходящихся от уголков рта к скулам.

— Мы рады приветствовать новых учеников, — продолжила Блэквуд, наконец отводя взгляд. — «Санкта Корда» — это не просто школа. Это семья. Здесь вы найдёте дисциплину, порядок и путь к истине. Истина бывает разной. Кто-то ищет её в молитве, кто-то — в книгах, кто-то — в музыке. Но все мы в конце концов приходим к одному.

Она сделала паузу и снова посмотрела на Элис.

— Мы приходим к пониманию, что старое должно уйти, чтобы освободить место новому. Старые боги, старые правила, старые привязанности. Всё это — прах. А мы здесь, чтобы построить новое. Не так ли?

Зал молчал. Никто не шевелился.

— Сегодня я хочу, чтобы вы запомнили одно, — сказала Блэквуд. — Здесь нет места слабостям, сомнениям и непослушанию. Те, кто соблюдает правила, — вознаграждаются. Те, кто нарушает, — наказываются.

Она улыбнулась шире. Шрамы растянулись.

— Добро пожаловать в «Санкта Корда».

И ушла так же медленно, как появилась. Шаги простучали по сцене и затихли где-то за кулисами.

Тишина в зале стояла ещё долго. Потом кто-то кашлянул, потом кто-то зашептался. Ученики начали расходиться медленно, как после похорон.

— Ну как тебе? — шёпотом спросила Пейдж.

— Она на меня смотрела, — сказала Элис. — Всю речь. Только на меня.

— Это плохо.

— Я знаю.

Они вышли из актового зала. Толпа бежала по коридору, разбредаясь к лестницам. Кто-то обсуждал речь Блэквуд, кто-то молчал, кто-то хихикал.

А потом раздался крик. Не тихий. Настоящий — дикий, разрывающий.

— Я НЕ МОГУ БОЛЬШЕ! Я НЕ МОГУ!

Все замерли. Элис обернулась.

Из дверей восточного крыла выбежал парень. Лет шестнадцати, не старше. Худой, бледный, с растрёпанными тёмными волосами. Форма на нём была разорвана — рубашка висела клочьями, на груди виднелись какие-то тёмные пятна, не то грязь, не то кровь. Но страшнее всего были его безумные глаза. Так смотрят люди, которые увидели что-то такое, чего нельзя увидеть и остаться прежним.

— Я НЕ МОГУ! — кричал он, бежав по коридору. Ученики шарахались в стороны. Кто-то завизжал, кто-то прижался к стене.

Охрана — двое мужчин в тёмной форме, которых Элис раньше не видела, — бросилась к нему от лестницы.

— Стоять! — крикнул один.

Но парень не остановился. Он бежал прямо к лестнице. Ноги заплетались, но он не падал — бежал так, будто за ним гнался сам дьявол.

Охранник почти схватил его за плечо. Почти.. Парень перемахнул через перила.

Элис увидела это как в замедленной съёмке. Его тело на секунду зависло в воздухе — руки раскинуты, рубашка развевается, — а потом он полетел вниз. Три этажа.

Глухой удар и.. Тишина.

А потом — кровь. Медленно, почти лениво она начала растекаться из-под его головы. Тёмная, густая, она ползла по белой каменной плитке, как змея, заполняя трещины между квадратами. Сначала маленькая лужица, потом шире. Она текла и текла, будто не собиралась останавливаться. Кто-то из учеников тихо заскулил, кто-то отвернулся, не в силах смотреть.

Элис стояла, вцепившись в руку Пейдж. Она не могла отвести взгляд от крови. Та всё растекалась медленно, как будто хотела дотянуться до ног тех, кто стоял ближе всех.

— Не смотрите! — раздался крик мисс Холланд. — Всем отойти! Не смотреть! Разойтись по спальням!

Монахини возникли будто из ниоткуда — чёрные фигуры, которые оттесняли учеников от лестницы, закрывали обзор, уводили в коридоры. Кто-то плакал, кого-то тошнило прямо на каменный пол. Томас Беккет трясся.

Элис не могла отвести взгляд от пролёта. Она видела край чьей-то руки, свисающей с нижней ступеньки: бледная, неподвижная рука.

А потом она увидела Блэквуд.Она всё видела и не вздрогнула. Она смотрела на тело внизу так, как смотрят на сломанную мебель — с лёгким раздражением, но без тени ужаса.

Мисс Холланд подбежала к ней и что-то зашептала. Блэквуд выслушала, кивнула и сказала громко, чтобы слышали все, кто ещё остался в холле:

— Несчастный случай. Бедный мальчик не справился с нагрузкой. Такое бывает. Расходитесь.

Несчастный случай.

Элис смотрела на неё и чувствовала, как внутри что-то леденеет. Это был не несчастный случай. Парень выбежал из восточного крыла. Он кричал: «Я не могу больше». Он был в разорванной форме, и на нём была кровь.

— Пойдём, — дёрнула её Пейдж. Голос у неё дрожал. — Пойдём отсюда, Элис. Пожалуйста.

— Это был не несчастный случай, — сказала Элис.

— Я знаю. Но если мы останемся здесь, мы будем следующими.

Элис позволила увести себя в коридор, на лестницу, в спальню. Перед глазами всё ещё стояла картина: парень, перемахивающий через перила. Его лицо, глаза.. И Блэквуд, которая даже не вздрогнула.

В спальне Пейдж заперла засов, села на кровать и обхватила колени руками.

— Ты видела? — прошептала она. — Ты видела её лицо? Она даже не удивилась. Как будто знала, что так будет.

— Она знала, — сказала Элис. — Это всё из-за восточного крыла. То, что там делают с детьми, — это убивает их. Одних медленно, других быстро.

— И что нам делать?

Элис села на свою кровать и достала дневник. Руки всё ещё дрожали.

— Мы найдём мою сестру Мию, — сказала она. — И вытащим её оттуда. Пока с ней не случилось то же самое.

Пейдж ничего не ответила. За окном каркнула ворона.

Элис уставилась в потолок. Спать она не будет. Не после того, что увидела.