Глава 1. Знакомая фамилия

Дождь хлестал по витражам Северной башни с такой силой, что стёкла дрожали. Кабинет на верхнем этаже тонул в полумраке — горела всего одна свеча, и почти догорела. Воск капал на дубовый стол, застывая мутными лужицами. За окном не было ничего, кроме серой воды и тумана. Остров «Санкта Корда» в такую ночь казался мёртвым.

Матушка Агата Блэквуд сидела в высоком кресле, выпрямив спину. Чёрная ряса лежала идеальными складками, седой пучок на затылке стянут так туго, что кожа на висках натянулась. Она смотрела на перевернутое распятие, висевшее над дверью.

— Ты принесла список? — Её голос звучал негромко, почти ласково.

Служанка стояла у двери, вжимая голову в плечи. Женщина лет пятидесяти, в сером платье, с красными от работы руками. Она служила здесь пятнадцать лет и давно перестала молиться перед сном. Молитвы тут не помогали. Она протянула лист бумаги — дрожащие пальцы оставили влажный след на уголке.

Блэквуд пробежала глазами по именам.

— Семь. Всего семь?

— Больше не нашли, матушка. Родители стали осторожнее. После того мальчика... — Служанка запнулась.

Блэквуд подняла ледяные глаза.

— После того мальчика — что?

Служанка сглотнула и замолчала, свеча мигнула.

Блэквуд отложила список и поднялась. Затем подошла к окну. Каблуки стучали по каменному полу медленно. Она смотрела в чёрную воду пролива, тонкие губы трогала не добрая улыбка.

— Ты боишься, Марта? — спросила она, не оборачиваясь.

— Да, матушка.

— Хорошо. Страх очищает. Господь тоже требовал страха, разве нет? «Бойтесь Господа». Он сам этого хотел, мы хотим того же. Только наш господин честнее.

Она повернулась. Свеча осветила её лицо снизу: острые скулы, глубокие тени под глазами, тонкие морщины, похожие на трещины в старом фарфоре.

— Он придёт тихо, Марта. Через семь чистых душ, которые заплачут от ужаса и предательства. Лакримоза откроет врата. Плач ребёнка. Разве это не прекрасно?

Служанка машинально перекрестилась по старой привычке. Левая рука дёрнулась ко лбу, к животу, к плечам. Блэквуд заметила и улыбка стала шире.

— Всё ещё зовёшь Его? — Она кивнула на перевёрнутое распятие. — Он оставил это место давно. Здесь теперь другие молитвы.

Она вернулась к столу и взяла список. Пробежала пальцем по строчкам — длинные ногти царапали бумагу.

— Эту уберите, слишком истеричная, будет мешать. Этого оставьте — сильный, пригодится для охраны. А вот эту...

Она остановилась на имени, палец замер. Брови едва заметно приподнялись.

— Элис Морроу, — прочитала она вслух. — Восемнадцать.

Она замолчала. Палец так и стоял на строчке, ноготь вдавился в бумагу. Что-то засветилось в её глазах — не страх, а скорее узнавание. Так смотрят, когда встречают старого знакомого, которого не ожидали увидеть.

— Морроу, — повторила она тише. — Знакомая фамилия.

Служанка переступила с ноги на ногу.

— Матушка?

— Помолчи, Марта.

Блэквуд подняла голову и посмотрела в темноту за окном. Там уже была одна Морроу. Мия. Пятнадцать лет, чистая, послушная, идеальный «сосуд». Она сидела в восточном крыле и ждала Красной луны. А теперь явилась вторая — сестра.

— Старшая пришла за младшей, — проговорила Блэквуд едва слышно. — Как трогательно.

Она усмехнулась, но глаза оставались холодными. Где-то внизу, в недрах башни, загудел ветер, звук был похож на человеческий стон.

— Две чистые души из одной семьи, — сказала Блэквуд уже громче. — Это не случайность, Марта. Это подарок. Господь учил делиться. Мы тоже умеем.

Служанка стояла, как статуя. Свеча догорала, воск растёкся по столу и застыл причудливой кляксой — если присмотреться, она напоминала чей-то открытый в крике рот.

— Иди, — бросила Блэквуд. — Готовь восточное крыло. Через две недели набираем новых. Полнолуние уже близко, Красная луна не ждёт. И Марта... — Служанка замерла у двери. — За новой Морроу присматривай особо. Я хочу знать каждый её шаг.

Служанка попятилась к двери, споткнулась о край ковра и выскользнула в коридор. Дверь закрылась с глухим стуком.

Блэквуд осталась одна. Она подошла к алтарю в углу кабинета — маленькому, скрытому за чёрной занавесью. Отодвинула ткань. Там стояла фигура, вырезанная из обсидиана: рога, раскрытые ладони, пустые глазницы, в которых плясали отблески свечи. Казалось, статуя смотрит сквозь неё.

Блэквуд медленно опустилась на колени. Она не складывала руки в молитве — она прижала ладони к каменному полу и склонила голову так низко, что лоб коснулся холодных плит. Поза рабыни.

— Ты ждал достаточно, — прошептала она в камень. — Они забыли тебя. Они молятся своему плотнику и думают, что ты сгинул, но они ошибались. Ты ждал. И я ждала.

Она выпрямилась, взяла с алтаря кинжал — узкое лезвие, чёрная рукоять с вырезанными змеями. Поднесла лезвие к лицу, не дрожа. Её глаза горели тем же безумным огнём, что и свеча.

Первый надрез — левый уголок губ. Лезвие вошло легко, будто резало бумагу. Тонкая струйка крови побежала по подбородку и капнула на рясу. Блэквуд не издала ни звука. Второй надрез — правый уголок. Теперь её рот казался шире — неестественно широким, как у твари из старых гравюр.

Она облизала губы, кровь смешалась со слюной. Потом подалась вперёд и прижалась изрезанным ртом к каменным губам статуи. Кровь осталась на обсидиане — тёмная, почти чёрная в дрожащем свете.

— Прими, — выдохнула она в камень. — Это только начало. Скоро их будет семь. Семь печатей и ты войдёшь в этот мир через чистую душу, которая разорвётся от ужаса. И тогда они все увидят.

Свеча погасла. Дождь бил в стекло с новой силой, будто сам остров пытался вырваться из воды и сбежать. Где-то далеко внизу, в подвалах «Санкта Корда», безнадежно заплакал ребёнок. Но этого уже никто не услышал.

В кабинете, в кромешной тьме, статуя с рогами улыбнулась. Или казалось, что улыбнулась?