Пролог

ИЗ ДНЕВНИКА ЭЛИС МОРРОУ

Вы когда-нибудь бывали в аду?

Я тоже представляла его по-другому: огонь, котлы, дьяволы с вилами и рогами, как на картинках из воскресной школы. Всё это из Библии, из слов святых, которым я никогда не верила. Красивые страшилки для послушных детей. Я так думала раньше.

А что, если ад — это не огонь?

Что, если ад — это сидеть у окна и смотреть, как твоя мать перестаёт узнавать тебя? Сначала она просто плакала днями и ночами, потом перестала есть и говорить. А потом посмотрела на меня и спросила: «Где Мия? Ты кто?»

Я её единственная дочь, которая осталась, а она не помнит моего лица.

Ад — это когда твоя младшая сестра пропадает в интернате, который на карте выглядит как открытка: готические башни, витражи, идеальные лужайки, а в реальности — место, откуда не возвращаются. Место, где по ночам плачут дети, а утром все делают вид, что ничего не слышали. Место, куда я поехала сама добровольно, потому что больше никто не поехал бы.

Ад — это когда ты сидишь в тёмной комнате и строчишь в дневник, потому что больше некому рассказать. Пальцы дрожат, ручка рвёт бумагу, а за дверью медленные шаги. Они останавливаются прямо у моей двери, и я слышу нечеловеческое дыхание.

У меня мало времени, кто-то идёт. Снова крики в коридоре — не просто крики, а звуки резни. Я слышала это прошлой ночью и думала, что мне показалось. Теперь знаю, что не показалось.

Она хочет оживить сатану. Та женщина, матушка Блэквуд. Чокнутая монашка с лицом святой и глазами мертвеца. Я видела, как она молится. Только не Богу. Она встаёт на колени перед статуей с рогами и целует каменные губы, кровь течёт по её подбородку. Я не шучу. Я бы хотела написать, что это глупые страшилки, но я видела это своими глазами.

А ещё я видела, как раздают Молоко. Они называют его «Молоко Ангела». Белая жидкость в маленьких стеклянных бутылочках. Каждый вечер после ужина монахини выкатывают тележку в общую столовую, и все замирают. Молоко достаётся не всем, его дают избранным. Каждый день — новым детям. Те, кто выпил, сначала смеются, у них стекленеют глаза, и они улыбаются так широко, что трескаются губы. А потом приходит оно — превращение. И тот, кто ещё утром сидел с тобой за партой, ночью скребётся в твою дверь и хочет тебя убить. Те, кто его попробовал, уже не люди. Они — сосуды. Пустые оболочки, готовые выполнять приказы.

Я никогда не верила в Бога. Мама водила нас в церковь по воскресеньям, но я сидела на скамейке и считала трещины на потолке. Для меня это были просто слова. «Господь — Пастырь мой, я ни в чём не буду нуждаться». Псалом 22. Я помню его наизусть, хотя никогда не молилась.

Теперь шепчу его в темноте. Губы сами повторяют слова, которым меня учили в детстве. «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной». Шепчу и думаю: а вдруг это работает? Вдруг Он всё-таки есть и слышит?

Потому что если Его нет, мы все умрём здесь.

СТУК В ДВЕРЬ.

Она перестала плакать. Та девочка в конце коридора. Ещё минуту назад она кричала и звала маму, а теперь тишина. В этой тишине слышно только одно: кто-то скребётся в мою дверь ногтями.

И голос нечеловеческий говорит:

— Элис... Открой... Твоя сестра хочет тебя видеть.

Я не открою. Я знаю — там не Мия. Мия никогда не назвала бы меня просто по имени. Она звала меня Эл.

Господи Боже, помоги. Я не верила в Тебя. Я смеялась над мамиными молитвами и закатывала глаза, когда она крестилась перед сном. Но если Ты правда есть... Пожалуйста, вытащи нас отсюда. Не ради меня, ради Мии и мамы, которая лежит в палате и смотрит в стену. Ради всех, кто ещё не стал «сосудом».

СТУК СТАЛ ГРОМЧЕ, ДВЕРЬ ДРОЖИТ.

«Избавь меня от кровей, Боже, Боже спасения моего». Псалом 50. Откуда я это помню? Я не помнила этого всю жизнь, а сейчас слова всплывают сами, как будто кто-то вкладывает их в голову.

Я закрываю дневник. Если ты читаешь это — значит, я не смогла, меня уже нет. Тогда послушай: не приезжай сюда никогда. Сожги эти страницы, забудь про «Санкта Корда» и молись. Молись, даже если не веришь.