48 Часть

Вот я снова стою у порога своего дома, вновь не желая входить в это место. Только раньше я желал войти туда, думая, что попаду в мир обмана и вечных масок. А теперь… я не хотел видеть последствий своей лжи.

Постояв пару секунд у порога, я всё же вошёл, бросая взгляд на стоящую корзину с вишней, что теперь будет вечным напоминанием моей потери.

А ведь это должно было стать символом примирения.

К горлу подступил ком, но, быстро взяв себя в руки, я пошёл в глубь. Осторожно, будто цепляясь за последние крохи тлеющей надежды, я заглянул в комнату, сам не понимая, чего хочу там увидеть. Весящая мать — это точно не то.

Глубоко вздохнув, я вошёл, не знаю на каких силах подошёл к весящей матери, желая её сeять. Но остановился, задрав голову, смотря на мёртвое лицо сверху. Она умерла с открытыми глазами и сейчас смотрела на меня так бездушно, пробирая меня до костей. Ни обвинения, ни злости, ничего не было в её глазах.

Единственный всхлип вышел из меня, но больше я себе не разрешал.

Это я виноват.

С этой мыслью я снял её, замечая, какая она худая, что в некоторых местах выпирают кости. По одежде это было не заметить, но если бы я обнял её хоть раз — это было бы не скрыть.

Но я не обнимал.

Только сейчас, когда она была такая холодная, я соизволил сделать это. Прижав её к себе, вдыхая её запах. По моим щекам лились слёзы, но тишина в комнате была гробовой.

Почему я плачу?

Я же не её сын.

Я не хотел сюда приходить. Не хотел быть с ней. Мне было страшно и непривычно. Я считал это место каторгой, тюрьмой, приговором. Я так много отмазок искал, лишь бы не приходить сюда.

Я оставил её одну.

И вот результат.

Так почему я не могу ни слова сказать, ни слёз остановить.

Вот так и сидел в обнимку с трупом, слёзы лил. В голове было пусто, на душе — тошно, а вокруг — тишина. Мне казалось, что так я и умру, если ни одна мысль не придёт мне в голову, если кто-то не нарушит эту тишину — я умру, погибну, сгнию тут вместе с трупом.

Спасительная мысль пришла.

Надо похоронить её по здешним обычаям. Было бы неуважительно похоронить её по-христиански.

Но какие тут обычаи — я не знал. Вот и появилась головоломка, заполнившая тишину, которая заставила меня отпустить тело, встать и пойти разбираться. Роскошных похорон я ей вряд ли устрою, но хоть так — по минимуму.

С такими мыслями я постучался к соседям. Открыл мне мужик лет сорока с появляющимися морщинами, но ещё энергичный. Он приоткрыл дверь, осторожно выглядывая наружу, но, узнав меня, широко отворил дверь.

— Му Цин, — окликнул меня он, осматривая с ног до головы. — Не ожидал, зачем пожаловал?

— Какие обычаи надо соблюсти для захоронения? — сразу спросил я, даже не объяснившись. Меня сейчас меньше всего волновало, как обо мне подумают. К тому же они будут правы — это по моей вине погибла мать.

Сосед внимательно осмотрел меня, задерживая взгляд на моём лице.

— Что случилось? — спросил он, уже чувствуя что-то неладное.

— Моя мать… — я так и не смог сказать это проклятое слово «самоубийство». Да даже если бы это была простая смерть, всё равно бы не смог.

Но больше соседу было и не нужно. Он сочувственно посмотрел на меня.

— Соболезную, — сказал он. А мне оставалось лишь кивнуть.

— А ты сам ничего не помнишь? Ни молитв, ни ритуалов? Ты же вроде отца хоронил?

Так отец Му Цина не ушёл, а погиб. Странно, я не помню, чтобы матушка водила меня на могилу.

— А где могила моего отца? — не подумав спросил я.

Сосед шире раскрытыми глазами взглянул на меня, а затем тяжело вздохнул.

— Совсем голову пареньку отшибло, — пробормотал тот, не подозревая, что я прекрасно всё слышу. — Отца твоего казнили за предательство. Так что тело вам его никто не отдавал. Вы только ради собственного уважения к нему создали видимость похорон. Нет у него могилы.

Весело. Получается, я сын преступника. Да меня по любому вышвырнут из монастыря за такие сведения.

Сосед всё же согласился всё объяснить. Да даже вызвался помочь мне, от чего я не отказался, чем только усугубил своё положение.

- Мать твоя, стоит нам увидеться, только о тебе и говорила, — с какой-то ностальгической нежностью говорил он. — Она так улыбалась, говоря, какой ты у неё.

Это было как ножом по сердцу — знать, как мать нуждалась в своём сыне, сидя у окна. Она нуждалась и ждала. А я… каторга, тюрьма.

- У самого принца служишь! — воскликнул он, нахваливая меня, пока мы выкапывали могилу.

Я молчал, мысли мои были не самые радостные, так что я не смел их озвучивать. Да и что-то приятное вспомнить с ней я тоже не мог. Только то, каким я был хамлом, забившим на мать. Но каждое его слово служило ножом по сердцу. Я ведь мог таким стать.

Правда ведь мог?

Но, вспомнив, что это уже моя вторая попытка, я понял, что не мог. Ни в какой из жизней я не был хорошим сыном.

Рано или поздно настал момент, когда и нам с соседом пришлось расстаться. Сложив руки вместе, сидя на грязной земле, мы прочитали последнюю молитву, зажгли благовоние.

- Да жаль, — сказал сосед, странно поглядывая на меня, наверное, вспомнив странные следы на шее матери. Было ясно, как день, что следы от верёвки, но до конца никому не была известна причина такого поступка. — Хорошая была женщина.

- Да, — тихо согласился я, и за всё время похорон это был единственный раз, когда я открыл рот.

Сосед, явно понимая, что отношения у нас были непростые, на удивление не стремился выяснить подробности. Лишь постоял подольше у могилы, да похлопывал меня по плечу, стремясь поддержать, а затем развернулся и пошёл к своему дому.

- Вы можете приходить сюда почаще? — внезапно спросил я, не отрывая взгляда от могилы. — Я готов платить.

- А сам?

Смотря на свежую землю, что пока не заросла никакой травой, я чувствовал, как едва стою на ногах. Дай мне лишнюю минуту — и я без объяснений либо упаду у могилы, либо убегу за горизонт. Я стоял перед этим непростым выбором всего секунд десять, но растянулись они на целую вечность.

И что мне делать?

Убежать или остаться?

Убежать и снова бросить мать.

Или остаться и сгнить здесь навечно.

И вот, кидая последний взгляд на могилу, я разворачиваюсь, проходя мимо мужика, и не оглядываясь, сказал:

- Я больше сюда не приду.

Следующее, что я помню — это толпу. Люди проходили будто сквозь меня, а я шёл без остановки, но так медленно, чувствуя, что если остановлюсь — упаду замертво и меня затопчет эта толпа. Был уже поздний вечер, но я не чувствовал ни холода, ни голода, вообще ничего.

Я был в толпе, но не был частью толпы.

Толпа — это движение, а я шёл так, что меня обгонит даже безногий.

Я шёл к теплу. Это я знал точно. Я шёл к великому образу матери, что всё ещё была жива, чья доброта и ласка уже растапливали моё сердце. К той, что замечала, как мне плохо, и позволяла мне плакать.

Мая Ми.

Вот я сделал последний шаг, останавливаясь возле красочной вывески борделя и быстро заходя внутрь.

- Му Цин, — встретила меня хозяйка, которая редко бывает у входа, что странно учитывая еë нахождение здесь.

Но я не стал разбираться.

Кивнув ей в знак приветствия, я хотел пойти дальше, но её рука легла на моё плечо, останавливая.

- Хирото работает, — сказала она, подумав, что я направляюсь к нему, что было вполне логично — его я навещал чаще всего. Но осмотрев меня с ног до головы, хозяйка с волнением спросила: — Что случилось?

- Я к Мая Ми, она же свободна? — тихо сказал я, смотря госпоже Янг в глаза. Честно говоря, я был готов ждать сестру вечность.

Но госпожа Янг лишь тяжело вздохнула, с сомнением оглядев меня. Я замер, предчувствуя что-то неладное, и ждал следующих слов хозяйки словно приговора, чувствуя, как по спине течёт холодный пот.

- Мая Ми больше нет с нами.

Эти слова словно гром посреди ясного неба пронзили меня и лишили всех сил. Благо рядом стояла хозяйка, которая подхватила подающего меня и быстро уточнила:

- Она жива. Её выкупили, — помогая мне встать, воскликнула она. — Она дождалась спасения.

Несмотря на радостную весть, во мне не было и капли радости. В миг и то тело, к которому я шёл, которое приобрёл сквозь года и мучения, исчезло. В миг погасло и всё разрушилось. За один день мой мир перевернулся уже дважды. Дважды я теряю надежду.

Знала ли Мая Ми, что в тот день, когда она провожала меня, это были её последние слова перед уходом?

Скорее всего, нет.

Она бы не посмела сделать мне так больно.

Она бы не посмела уйти тихо.

Но она ушла, не оставив ничего…

- Она написала тебе письмо, — внезапно развеяла моё самобичевание госпожа Янг, взволнованно приобнимая меня за плечи, чтобы я не упал, не отрывая глаз от моего лица.

И хорошо, что она это сделала, а то я бы погрузился на дно.

- Му Цин, что случилось? — серьёзно нахмурив лицо, спросила она, выжидающе глядя на меня.

Но я не мог.

Просто не мог сказать ей, что довёл свою мать до... до... самоубийства.

Поэтому оттягивал этот допрос как только мог. И, судя по жалостному взгляду, которым я окинул её, она всё поняла. Печально вздохнула, ласково погладила меня по спине и сказала:

- Ладно, иди в свою комнату, я принесу тебе письмо. Тебе хватит сил дойти?

Я лишь кивнул, опустив голову, и пошёл, куда велели.

Подходя к своей комнатке, я посмотрел на дверь, надеясь увидеть свет, как тогда ночью. Но его не было. Раскрыв дверь, меня встретило пыльное место без капли света. Сейчас оно было абсолютно пустым и безжизненным. Будто тут никогда не кипела жизнь, никто здесь не жил, никто не умирал от голода, не было душевных разговоров, доводящих меня до слёз и облегчающих душу. Лишь пыль, паутина и темнота.

Уверенно зайдя в комнату, я сел на свою циновку, прижав колени к себе и пряча в них лицо. Сидел там же, где сидела Мая Ми, вспоминая всё произошедшее в комнате.

В любой другой момент я был бы счастлив её отъезду. Но как невовремя.