47 Часть

По щекам стремительно текло что-то влажное, падая на пол. Но я этого не замечал, не имея возможности оторвать от матери глаз.

И всё же, чувствуя второй прилив лишения сил, я кое-как дополз до стены, облокотившись о неё спиной. Чтобы просто встать и сесть возле стены, и речи быть не может.

На удивление, это мне удалось, но вернулось мне в виде тяжёлого дыхания, словно после марафона.

Странно, я же в монастыре занимаюсь.

От такого я не должен был устать.

Остановить судорожное дыхание я не мог, цепляясь за воздух с новой и новой силой. Мне казалось, что вот-вот и мои лёгкие порвутся от количества кислорода в них. Закружилась голова, сознание начало затуманиваться.

Но, протерев глаза, я снова встретился с висящей матерью.

— Отче наш, иже еси на небесах...

Когда-то я поклялся больше никогда не обращаться к Богу. Он предал меня, он не помог мне. Но сейчас это единственное, что я мог произносить.

ЗАТКНИСЬ!

Внутренний голос злости и брошенности завопил во мне сиреной, раздавшись в моей голове словно звон колоколов. Он стремился заткнуть меня, сдержать обещание и навеки отречься от Отца.

— Да светится имя Твоё, да приди Царствие Твоё...

ЗАМОЛЧИ!

Каким же униженным я себя чувствовал. Валяясь на полу, предав не только мать, но и себя.

Замолчи.

Слёзы потекли с новой силой, оставляя мокрые следы на щеках. Вытереть их было бессмысленно. Меня прорвало словно плотину, вода сочилась из глаз, найдя единственное надлом.

«Ты ничтожество, испортившее мою жизнь!»

«Покайся, покайся...»

— Да приидет воля Твоя, якоже на Небеси и на земли, — без остановки произносил я, глядя на мёртвую мать.

«Молись, чтобы Господь принял тебя»

— Хлеб наш насущный, дашь...

Замолчи. Прекрати. ХВАТИТ.

Невольно моё тело поддалось этому крику души, заткнув мне рот. Молитва стихла, и я наконец-то пришёл в себя, тяжело дыша. Снова осмотрев комнату, с ужасом глядя на мать, я дёрнулся. Кое-как опираясь об стенку, я встал и медленно, боясь упасть, вышел из комнаты.

Заметив на столе принесённую мной корзинку с вишнями, я посчитал это издевательством. Даже захотелось опрокинуть её, дараздавить все вишни, но у меня и так ноги еле ходять. Пришлось оставить их на месте.

С грохотом я распахнул дверь, ведущую на улицу. Свежий воздух мигом ударил мне в лицо, заполняя лёгкие и тело. Когда он стих, я уже смог стоять ровно, пусть и с тяжестью в ногах.

В следующий миг я побежал. Куда — мне не известно. Я просто бежал, чтобы ветер бил мне в лицо, чтобы от адреналина забыть всё, что видел там. Бежал, как в последний раз.

В итоге оказался на одной из нищих улиц. Рассматривать тут было нечего: всё те же ветхие дома, та же помойка. Но сейчас меня это не волновало.

На время мне всё же удалось забыть о матери. Так что быстро решил продолжить бег, как тут меня привлёк звук ударов. Поначалу я не придал этому значения. В нищих районах и не такой поножовщины увидишь.

Но так я думал, пока не услышал детский голос, заставляющий автоматически сменить направление.

В голове было пусто, так что я не соображал. Но мозгов для понимания тут не нужны были. Сразу было понятно, чем занимаются двое взрослых парней, схвативших маленького мальчика в обносках с бинтами на лице и булкой, прижатой к телу.

— Отдай, ворюга! — воскликнул один из них, направляя свой сжатый кулак на макушку паренька. Но не успел — я молниеносно остановил руку, сжав её в своей хватке. Рука была тёплой.

Правильно, потому что он живой.

Мгновенно в памяти всплыло качающееся из стороны в сторону тело моей матери, что уже точно никогда не будет тёплым.

Я даже не снял её с петли.

Что я за сын такой?

Но из этих мыслей меня вывел крик мужика, чью руку я схватил. Он визжал как резанный, да ещё и рядом с моим ухом. Но я быстро понял, в чём дело — стоило мне взглянуть в лицо, полное боли. Моя рука слишком сильно сжала его. Мгновенно отпустив его, сразу заметив синий след, я в шоке смотрел, как мужик прижимает к себе руку, пока второй хотел подойти ко мне для выяснений.

- Не тронь его! — воскликнул мужик с больной и, кажется, сломанной кистью. Мужчина, направлявшийся ко мне, остановился, непонимающе уставился на своего сообщника.

— Уходим, — твёрдо сказал тот, со злостью смотря мне в глаза.

— Но... — попытался остановить его первый.

— Без «но», — мгновенно перебил мужик, разворачиваясь и уходя.

Второму мужику ничего не оставалось делать, кроме как послушаться, по-видимому, старшего. Они ушли.

Второе правило улицы — бойся того, кто сильнее.

Я забыл, что сильнее обычных людей.

Как оказалось, я очень талантлив к культивации.

Правда, меня никогда не восхищали мои результаты.

Зачем они мне?

Я хочу быть художником, а не заклинателем, воином или как ещё там...

Чем я вообще занимался в этом монастыре?

Шум крадущихся  возле меня ног отвлёк меня. Не понимая, что творю, я вцепился в руку этого мальчишки, но уже не так сильно. Мальчик вырывался, но с моими силами это было бесполезно. Паренек выглядел грязным и избитым, его бинты на глазах были слабы из-за недавней стычки, а его попытки вырваться только усугубляли ситуацию. Повторные движения ослабили повязку, и через мгновение я увидел алый глаз.

В следующий миг я протянул мальчишку к себе, кладя руки ему на лицо, желая более внимательно рассмотреть это чудо. Дыхание остановилось, а всё внимание переключилось на эти глаза, что с ужасом смотрели на меня.

— Гетерохромия, — вышло из моих уст. — Редкое, но необычайно красивое явление.

— Один чёрный, как недра пещеры, а другой алый, словно рубин на свету, — шепотом говорил я, нежно проведя по лицу мальчика. — Ох, мне жаль тебя, бедняжка, в этом мире так мало кто оценит твою красоту по достоинству.

Только такие отбитые художники, как я, могут это понять. Другим проще назвать это проклятьем.

Ребёнок всё ещё с ужасом смотрел на меня, явно не понимая, что за бред я несу. В этот миг я очнулся, осознав, как это выглядит со стороны — по-педофильски. Я мгновенно отпустил мальчишку. Но удрать ему не позволил, вновь вцепившись в руку.

Я наверняка достал этого паренька, раз тот уже спокойно замер, но с раздражением посмотрел на меня, безмолвно спрашивая: «Ну что, опять?»

Усмехнувшись, я потянулся к мешочку с деньгами, который должны были принадлежать моей матери. Но мёртвой они уже ничему не нужны, и мне самому не хотелось даже держать их в руках, вспоминая свои глупые мысли насчёт вишни, заботы и мечты о том, что всё может наладиться.

Глупо. Грех может жить только во грехе.

Всунув в руку мальчика мешочек, осматриваясь на наличие лишних глаз, я наконец-то отпустил его, вставая с колен, на которых не помню, как сел. Мальчик быстро понял, что в мешочке деньги, недоумённо окинул меня взглядом, но быстро спрятался и убежал.

Хоть одно доброе дело сделал.

Стоя в пустом тёмном переулке, что пах кровью и мочой, я посмотрел вверх — в небо, что было оранжевым из-за захода солнца.

Господи, прими меня в обитель Свою.

Своего глупого сына.

Но ответа с небес я, как всегда, не дождался. Вздохнув, вышел к людям, стремясь обратно к мёртвой матери, что до сих пор качается в петле.

Пора возвращаться в реальность.