Выезд на природу

Последние дни августа в Казани были пропитаны медом и предчувствием неизбежных перемен. Воздух стал прозрачным, сухим, а вечера - по-настоящему бархатными. Чтобы хоть на пару часов забыть о «Хадишевских», о шрамах и о том, что скоро в школу, Вова Адидас принял решение: выезд на природу, на заброшенный берег Казанки, где их никто не побеспокоит.

В старый ПАЗик набились все. В салоне стоял такой гвалт, что водитель только посмеивался, качая головой.

- Вахит, ты че, с собой пол-качалки притащил? - кричал Марат, перекрикивая магнитофон, из которого орал «Ласковый май». - Подвинься, у меня Айгуль ноги затекли!

- А ты не ной, Маратка! - Зима, развалившись на заднем сиденье, закинул руки за голову. - Кто первый занял, тот и в дамках. А ты, Пальто, че притих? Стихи для своей Мальвы сочиняешь?

Андрей, сидевший рядом с Анжелой, смущенно улыбнулся. Анжела положила голову ему на плечо, и он, казалось, готов был лететь от счастья.

- Я не сочиняю, Зима. Я думаю, - ответил Андрей.

- О-о, «я думаю»! - Зима заржал так, что аж в соседней машине, которая их обгоняла, обернулись. - Пальто думает! Валера, слышал? Скоро он нам начнет за философию затирать! «Быть или не быть, пацаны, вот в чем вопрос!»

Валера Турбо сидел напротив, прислонившись лбом к прохладному стеклу. Рядом с ним, прижавшись плечом, сидела Ангелина. Он молчал, но его рука под курткой была накрыта ладонью Гели. Это был их маленький секрет, доступный только им в этом шумном балагане.

***

На месте - небольшой прогал в лесу у реки - было сказочно. Наташа, врач, которая стала для их компании почти родной, привезла с собой гитару. Вова Адидас, на удивление расслабленный, разводил костер, командуя процессом.

- Марат, сосиски не жги, это тебе не Хадишевских поджаривать! - ворчал Вова, переворачивая шампуры.

- Вов, да я мастер гриля! - Марат крутился вокруг Айгуль, пытаясь показать, как правильно надевать сосиску на палочку, чем вызывал у неё звонкий смех.

- Марат, ты мастер только в одном - в том, чтобы превратить нормальную еду в уголь, - съехидничала Геля, помешивая чай в котелке.

- О, Пружинка проснулась! - подмигнул ей Зима, нарезая хлеб огромным охотничьим ножом. - Слушай, Гель, а ты чего такая добрая? Турбо тебя сегодня ещё не тренировал? А то я видел, как ты вчера после его «тренировки» еле на ногах стояла. Валера, ты че с девчонкой делаешь? Она ж тебе завтра в качалку не придет, скажет: «Турбо - садист, ухожу к боксерам»!

Валера резко обернулся, его взгляд потеплел, хотя лицо осталось суровым.

- Она сама просит, чтоб я её дожимал, - отрезал он, но, посмотрев на Гелю, едва заметно улыбнулся. - Верно, Пружинка?

Ангелина покраснела до корней волос.

- Иди ты, Вахит. Твои шутки ниже плинтуса, как обычно.

- Нижнего уровня, Гель! - поправил её Зима, не прекращая резать хлеб. - Кстати, Пальто, а ты чего молчишь? Анжела, скажи ему, чтоб он хоть раз анекдот рассказал, а то я засну под его задумчивый взгляд.

- Андрей у меня не шут, Зима, - Анжела гордо подняла подбородок, поглаживая Андрея по руке.

- Не, ну ты глянь! - Зима всплеснул руками. - «Не шут»! Защитница Мальва в деле! Слушай, Пальто, ты там смотри, не передержи её в этой оранжерее, а то она тебе завтра весь огород на «Универсаме» засадит!

Все засмеялись.

Вова тоже улыбнулся, глядя на Наташу, которая сидела рядом с ним, аккуратно поправляя ему бинт на плече.

- Как плечо, Вов? - спросила она тихо, чтобы никто не слышал.

- Как новенькое, - он прикрыл её ладонь своей. - Благодаря тебе.

***

Когда стемнело, костер разгорелся по-настоящему. В небе рассыпались звезды, такие яркие, каких не увидишь в городе. Наташа начала перебирать струны гитары. Полилась знакомая мелодия - что-то из Кино, немного грустное, но очень теплое.

Марат обнимал Айгуль, рассказывая ей, видимо, очередную героическую историю, а она слушала, глядя на него как на восьмое чудо света. Андрей и Анжела сидели чуть поодаль, в траве, и Андрей что-то шептал ей, а она смеялась - тихо, почти невесомо.

Турбо подошел к Геле.

- Пошли отойдем? Тут слишком много... ушей, - кивнул он на Зиму, который уже начал пытаться петь какую-то непристойную песню про разъездовских.

Они отошли к самой кромке воды. Река тихо плескалась о берег.

- Слушай, - Валера достал сигарету, но не закурил, а просто крутил её в руках. - Завтра школа. Опять этот дурдом.

- Мне страшно, - честно призналась Ангелина, глядя на свое отражение в темной воде. - Что всё закончится. Что эта нормальность - просто декорации.

Турбо подошел со спины и положил руки ей на талию, прижимая к себе. Он не целовал её - просто стоял, давая почувствовать своё тепло.

- Пусть заканчивается. Мы с тобой вдвоём справимся с любым сценарием. Понимаешь? Пусть хоть весь мир сгорит, я буду стоять рядом. И никто, слышишь, никто к тебе больше не подойдет.

- А ты не боишься, что я тебя... испорчу? Своим искусством, своим «правильным» взглядом? - она повернулась в его кольце.

Валера хмыкнул, его рука коснулась её щеки.

- Пружинка, ты меня уже давно испортила. Я теперь даже не могу нормально на других девчонок смотреть. Мне кажется, они все... какие-то ненастоящие.

- И что делать будем? - спросила она, затаив дыхание.

- А ничего, - он улыбнулся - впервые за вечер искренне и широко. - Будем жить. По нашим правилам. А если кто попробует вмешаться - ну, ты же знаешь, что с ними делать. Сумка с красками у тебя при себе?

Геля рассмеялась, и этот смех прозвучал над ночной рекой, как колокольчик.

- Всегда при себе, Турбо. Всегда.

Они стояли у воды, двое влюбленных в мире, который не давал им шансов, но они их себе брали. Где-то вдалеке Зима запел во весь голос, Марат громко спорил о чем-то с Айгуль, а Андрей тихо напевал что-то Анжеле. Это было их лето. Их последнее лето перед тем, как взрослая жизнь, полная борьбы, захлестнет их окончательно.

- Валер, - Геля потянулась к его лицу, заправляя непослушный локон. - Обещай, что когда поцду в школу, то ты после школы ты первый меня встретишь.

- Обязательно, Пружинка, - ответил он, прижимаясь лбом к её лбу. - Никуда я не денусь.

И в этот момент, глядя на него, Геля знала: что бы ни случилось завтра, она справится. Потому что за её спиной стоит целая стена, а в сердце - тот, кто готов ради неё сжечь весь этот город дотла.