Глава 32. Осколки ночи

Госпиталь встретил их запахом медикаментов, хлорки и тишиной, которая давила на барабанные перепонки после того ада в коридоре. Максим Александрович работал быстро и профессионально. Сначала Саша: рассеченная бровь, глубокие ушибы на ребрах, подозрение на сотрясение. Потом Оля. Её лицо было сильнее разбито — разбитая губа, рассеченная щека, заплывающий глаз. Но страшнее всего было то, как она молчала, когда Максим Александрович аккуратно осматривал её голову.

Витя сидел на корточках у её койки, его огромные руки дрожали.— Олька, маленькая моя... — его голос был хриплым. — Я не успел... Я их не добил...

Оля наконец подняла взгляд. Она увидела себя в маленьком зеркальце, которое Макс протянул, чтобы она могла рассмотреть травмы. Её глаза задержались на коротких, рваных прядях, торчащих во все стороны. Длинной косы, её гордости, больше не было. На лице не было слез, только горькая, застывшая боль.

— Мне… мне не нужны их почки, Витя, — тихо сказала она, а потом её голос сломался, и в нем прорезались сталь и ярость. — Мне нужны их яйца. И я сама их отрежу. Этим же ножом.

Витя сжал кулаки.— Скажи только. Я сделаю.

— Отставить «сделаю»! — резко вмешался Максим Александрович, закончив перевязывать Сашу. — Вы оба, хватит истерить. Сейчас главная задача — выжить после их нападения. И после нашей реакции. Девочки, у вас переломов нет, но ушибы серьезные. Саша, головная боль — от сотрясения. Оля, тебе вправят нос. И я попрошу парикмахера, чтобы аккуратно подстриг то, что осталось. И не вздумайте отказываться.

Оля лишь кивнула, не отрывая взгляда от своего искалеченного отражения.

*

В штабе ночь тоже была долгой. Никита и Серёга сидели в кабинете Станислава Владимировича. За окном уже светало, когда вошла военная полиция. Длинный, нудный допрос, составление протоколов, обвинения в превышении полномочий, нападении, тяжких телесных повреждениях.

Никита отвечал холодно и четко, не пытаясь скрыть ни ярости, ни своих действий. Он рассказал всё, от начала преследования первокурсниками до момента, когда они с Витей увидели избитых девушек и обстриженные волосы Оли.— Они не просто избили курсантов, — голос Никиты был ровным, но в нем чувствовалась сталь. — Они глумились. Это было унижение. Моральное и физическое. Мои люди действовали в состоянии аффекта. И я тоже.

Витя, хоть и был под следствием, не мог сидеть на месте. Он раз в полчаса звонил Максиму Александровичу, требуя доклада о состоянии Оли и Саши. — Как Олька? Она... она плакала из-за волос? — спрашивал он с надрывом.

— Она не плачет, Витя. Она злится, — спокойно отвечал Макс. — Это хорошо. Злость сохранит ей разум. А ты сиди там и молчи. Иначе ты не Олю защитишь, а себя угробишь.

Когда военная полиция, наконец, удалилась, Станислав Владимирович посмотрел на Никиту.— Дело серьезное, Станиславович. Первокурсники в реанимации. Один с переломом челюсти и нескольких ребер, другой — сотрясение и перелом руки. Ваши действия будут расцениваться как превышение необходимой самообороны. Вам грозит трибунал. И Вите тоже.

— Я готов к этому, — спокойно ответил Никита. — Я видел их лица. Они были как животные. И я не жалею ни секунды.

— Я понимаю, — Станислав Владимирович вздохнул. — Но я не позволю им сломать вам жизнь. Ваши бойцы — это моё лучшее подразделение. И я это докажу.

Он отдал несколько быстрых распоряжений Серёге, который, бледный, но сосредоточенный, записывал каждое слово.— Достаньте видеозаписи с внешних камер по периметру казармы. Ночных караулов. Всех свидетелей. Составьте подробный рапорт о дисциплинарных взысканиях первокурсников. Все их предыдущие нарушения. Я подниму записи из медблока, как они проходили медкомиссию.

— Зачем это? — спросил Никита.

— Чтобы доказать их склонность к насилию, — Станислав Владимирович постучал пальцем по столу. — И то, что они были пьяны. Это смягчит вашу вину. Мы будем давить на то, что это было спланированное нападение на курсантов, а не просто драка. А вы — предотвратили более тяжкие последствия. И главное: их отчисление за морально-этические качества было уже в силе. Они не имели права находиться на территории.

Наступила недолгая пауза. Серёга, который видел все, что случилось, впервые за ночь выглядел обнадеженным. — Товарищ подполковник, — негромко сказал он, — а что с нашим спецподразделением? Оно отменяется?

Никита посмотрел на Станислава Владимировича. Тот усмехнулся.— Отменяется? Наоборот. Эта ночь показала, что они готовы. И они нужны. Но теперь, подполковник, вы будете под двойным контролем.

*

К обеду следующего дня девочки вернулись из госпиталя. У Саши были забинтованы бровь и ребра, Оля держалась прямо, но её лицо было опухшим, а на голове, там, где раньше была длинная коса, теперь красовалась очень короткая, почти мальчишеская стрижка. Аккуратная, но непривычная.

Вся рота, узнавшая о произошедшем, встретила их молчанием. Потом все разом встали. Никто не проронил ни слова. Это было выражение солидарности, уважения и готовности стоять за своих.

Саша посмотрела на Олю. Та огляделась по сторонам, затем подняла руки, погладила свою короткую стрижку, и в её глазах мелькнул озорной огонек, несмотря на синяки.— Ну что? Зато теперь шампуня меньше тратить! И вообще, мне идёт! Что уставились, салаги? Кто первый скажет, что плохо — будет со мной в нарядах таскать тяжести!

В роте раздался дружный смех. Витя, который только что прибежал из штаба, где ему выписали очередной наряд, подлетел к Оле. Он нежно обнял её, не обращая внимания на короткие волосы.— Олька... ты у меня всё равно самая красивая. Хоть лысая будь.

Оля посмотрела на него, и её глаза наполнились слезами, но она тут же смахнула их.— Ты мне за этот комплимент потом опять два куска масла отдашь. И попробуй только забыть.

Саша подошла к Никите, который стоял чуть поодаль, наблюдая за всей сценой.— Мы справимся, Никита Станиславович, — тихо сказала она.

— Конечно, справимся, Саша, — он посмотрел на свою команду — на смеющуюся Олю, на обнимающего её Витю, на Серёгу, который уже что-то увлеченно печатал на своем планшете. — Мы ведь теперь не просто рота. Мы — спецназ. А у спецназа, знаешь ли, есть привычка никогда не сдаваться.

Дело об избиении первокурсников обещало быть долгим и сложным, но впервые за долгое время Никита чувствовал не гнетущую тревогу, а решимость. Он знал, что его люди заслужили защиту. И он обеспечит её любой ценой.