детка, будь собой

Дни после бала тянулись странно — будто кто‑то нарочно замедлил время. Джеффри действительно стал держаться на расстоянии. Не резко, не демонстративно, а так, будто сам себе выстроил невидимую границу: он здоровался, улыбался, иногда даже шутил, но больше не подсаживался к Элеонор за завтраком, не тащил её тайными тропами в сад, не шептал на ухо всякие глупости, от которых она смеялась до слёз.

Сначала Элеонор думала, что это к лучшему. Пусть Миллинг убедится, что между ними нет ничего такого, за что можно ухватиться. Пусть секрет про северное крыло растворится в рутине школьных дней, как соль в воде. Но с каждым днём тишина между ними становилась всё тяжелее.

Однажды Элеонор поймала его взгляд в коридоре — он смотрел на неё, будто хотел что‑то сказать, но тут же отводил глаза и ускорял шаг. В груди у неё что‑то сжималось, и она злилась — на него за эту неловкость, на себя за то, что скучает по его вечному хаосу.

А потом случился тот самый день, когда всё снова пошло наперекосяк.

На уроке по поведению в опасных ситуациях Джеймс Бриджер разделил класс на пары для отработки приёмов. Элеонор надеялась, что окажется с Тикаани — они давно сработались, понимали друг друга с полувзгляда. Но Бриджер назвал имена:

— Джеффри и Элеонор.

Она подняла глаза и увидела, как Джеффри замер, будто его ударили. Он явно этого не хотел — или боялся. Но спорить с учителем было бесполезно.

Они встали друг напротив друга на тренировочном ковре, и тишина между ними стала почти осязаемой. Бриджер дал задание: отработать уклонение и контратаку в ограниченном пространстве.

— Начали, — коротко бросил учитель и отошёл.

Джеффри сделал шаг вперёд, но слишком резко, слишком неуклюже, будто забыл, как двигаться рядом с ней. Элеонор увернулась, но вместо чёткой контратаки её рука дрогнула. Они столкнулись взглядами — и в этот миг всё напряжение, копившееся неделями, прорвалось.

— Ты будто боишься ко мне прикоснуться, — тихо, но жёстко сказала Элеонор, пока Бриджер отвлёкся на другую пару. — Или думаешь, что я рассыплюсь?

Джеффри сжал кулаки.

— Я не хочу снова всё испортить, — так же тихо ответил он. — Если я сделаю что‑то не так… если из‑за меня Миллинг снова прицепится к тебе…

— А если ты будешь всё время прятаться, он решит, что мы что‑то скрываем, — резко сказала она. — Ты думаешь, он не видит, как ты меня избегаешь? Это ещё подозрительнее, чем если бы мы болтали без умолку!

Джеффри на секунду зажмурился, будто слова ударили его сильнее любого удара.

— Прости, — выдохнул он. — Я просто… я не знаю, как сделать правильно.

— Правильно — это не исчезать, — сказала Элеонор, и голос её дрогнул. — Правильно — это быть рядом, но не лезть напролом. Не пытаться всё исправить в одиночку.

Он кивнул, будто запоминая каждое слово.

— Ладно, — тихо сказал он. — Давай… давай просто потренируемся. Как раньше. Без героизма.

И они начали снова — на этот раз медленнее, внимательнее. Каждый шаг, каждое движение теперь было не просто приёмом, а попыткой вернуть то, что между ними было: доверие, лёгкость, ощущение, что они на одной стороне.

Но тут в зал вошёл Миллинг. Не спеша, с той самой спокойной уверенностью, от которой у всех по спине бежали мурашки. Он остановился у края площадки, скрестил руки и чуть склонил голову, наблюдая за ними. И в его взгляде было что‑то такое, что заставило Элеонор напрячься.

Джеффри тоже его заметил. И вместо того чтобы сдержаться, вместо того чтобы просто продолжить тренировку, он вдруг сделал резкий выпад — не по заданию, а будто хотел показать Миллингу: «Она под моей защитой». Элеонор не успела среагировать, её нога скользнула, и она упала, неловко подвернув запястье.

— Элеонор! — Джеффри тут же опустился рядом, забыв про всё на свете. — Прости, прости, я не хотел…

Она села, потёрла запястье и посмотрела на него — и вдруг поняла, что злится не из‑за падения, а из‑за того, что он снова всё делает на эмоциях.

— Хватит, — твёрдо сказала она, поднимаясь. — Хватит извиняться за то, чего ты не можешь контролировать. Хватит бросаться на амбразуру каждый раз, когда тебе кажется, что мне грозит опасность.

Миллинг, стоявший неподалёку, едва заметно улыбнулся — будто услышал именно то, что хотел.

Элеонор выпрямилась, глядя прямо на него, а потом повернулась к Джеффри:

— Если ты хочешь помочь, просто будь нормальным. Не героем. Не тенью. Просто… будь моим другом.

Джеффри опустил голову, потом снова поднял взгляд — в нём было столько боли и раскаяния, что у неё защемило сердце.

— Прости, — снова сказал он, но на этот раз слова звучали иначе. Не как оправдание, а как признание своей вины. — Я правда не хотел всё усложнять. Я просто… боялся, что если не буду держаться подальше, Миллинг использует меня против тебя. А потом, когда ты сказала, что я прячусь… я так разозлился на себя, что сделал только хуже.

Элеонор вздохнула. Гнев потихоньку отступал, уступая место усталости и пониманию.

— Знаешь, — тихо сказала она, — хуже всего не то, что ты ошибаешься. Хуже всего, когда ты перестаёшь быть собой. Когда ты превращаешься в кого‑то, кто боится сказать лишнее слово рядом со мной.

Джеффри криво усмехнулся.

— Ну, это точно не моё, — пробормотал он. — Быть тихим и незаметным.

— Вот именно, — улыбнулась она, и улыбка вышла чуть дрожащей, но настоящей. — Так что хватит. Никаких больше одиночных подвигов. Никаких попыток «всё исправить» без меня. Договорились?

Он протянул ей руку, помогая подняться окончательно.

— Договорились, — серьёзно сказал он. — И… если можно, я больше не буду исчезать.

Она кивнула, сжимая его руку чуть крепче, чем нужно.

— Хорошо, — прошептала она. — Потому что я скучала по тебе. По настоящему тебе.

Миллинг всё ещё стоял у края зала, но теперь его улыбка стала чуть менее уверенной — будто он вдруг понял, что не может так просто разбить то, что держится не на импульсах, а на чём‑то куда более крепком.

А Джеффри и Элеонор снова встали друг напротив друга, готовые к следующему приёму — но теперь между ними не было ни напряжения, ни страха. Только старое, привычное чувство: они команда. И пусть весь мир подождёт.