Кровь и Свет

Селеста

Сознание возвращается медленно, сквозь вязкую, тёплую дремоту. Я плыву где-то между сном и явью, чувствуя только мягкость подушки под щекой, тяжесть одеяла, укрывающего плечи, и тепло – ровное, надёжное тепло большого тела рядом. Я лежу на боку, прижавшись спиной к груди Каэля, его рука обнимает меня за талию, пальцы лежат на моём животе, и всё моё дыхание, кажется, подстраивается под размеренный ритм его сердца, бившегося где-то у моей спины.

Я чувствую прикосновение к волосам. Лёгкое, едва ощутимое – кто-то перебирает пряди у моего виска, откидывая их за ухо, и в этом движении столько нежности, что я невольно улыбаюсь, ещё не открывая глаз, ещё не понимая, где я и который час. Пальцы скользят по лбу, по скуле, очерчивают линию челюсти, и я слышу его голос – тихий, мягкий, полный той особенной теплоты, которая бывает только в глубокой ночи, когда мир затихает и можно говорить шёпотом, даже если в комнате никого нет.

– Солнышко, – зовёт Каэль, и его губы касаются моего виска, – просыпайся. Пора.

Я морщусь, не желая отпускать сон, и Каэль тихо смеётся – смехом, который всегда идёт откуда-то из глубины груди и от которого у меня внутри всё переворачивается. Его рука, лежавшая на моём животе, сжимается чуть крепче, притягивая меня ближе, и он целует меня в щёку, в уголок губ, в подбородок, оставляя на коже дорожку из коротких, тёплых поцелуев.

– Не спи, моя хорошая, – шепчет Каэль, и я ощущаю, как он улыбается. – Мы так долго ждали этого момента.

Я открываю глаза. Вернее, делаю то, что всегда делала, просыпаясь, просто перестаю держать веки сомкнутыми, потому что для меня нет разницы между светом и тьмой. Но сегодня что-то другое. Сегодня я чувствую в воздухе напряжение, какую-то особую, трепетную тишину, будто сама ночь замерла в ожидании.

– Полночь? – спрашиваю я хрипловатым со сна голосом, всё ещё не до конца понимая, о чём он говорит.

– Полночь, – подтверждает Каэль, и в его голосе я слышу улыбку. – Эстелла сказала, что ритуал можно проводить только в полночь, когда грань между мирами тоньше всего. Сегодня – первая полночь после того, как мы всё подготовили.

Я сажусь на кровати, и Каэль тут же оказывается рядом, помогая, поддерживая за спину. Его руки двигаются уверенно, но бережно, как будто я сделана из самого хрупкого стекла. Я чувствую его дыхание на своей шее, когда он поправляет сбившуюся рубашку на моих плечах, и от этого прикосновения по коже разбегаются мурашки.

– Ты готова? – спрашивает он, и я слышу в его голосе лёгкую дрожь. Он волнуется. Каэль, Король Преисподней, который не боится ни армий, ни самого Ханиэля, сейчас волнуется больше, чем перед любым сражением.

Я киваю, хотя внутри всё сжимается от страха и надежды. Страха, что не получится, что что-то пойдёт не так, что я так и останусь в этой темноте навсегда. И надежды, огромной, ослепительной надежды.

Я слышу, как он встаёт, как проходит по комнате, что-то берёт, и через секунду его руки снова касаются меня. Он накидывает мне на плечи что-то тяжёлое, тёплое, пахнущее им и ещё чем-то далёким, почти забытым – свежим ветром и свободой. Каэль заботливо закутывает меня в плащ, поднимает капюшон, укрывая волосы, и его пальцы задерживаются на завязках, затягивая их аккуратно, чтобы не давили, но держали крепко.

– Чтобы не замёрзла, – произносит он, и в этом слове «чтобы» столько всего, что у меня снова щиплет глаза.

Потом Каэль берёт меня за руку, и мы выходим.

Ночной воздух ударяет в лицо свежестью, какой я не чувствовала очень давно. Он пахнет по-другому – не той тяжёлой, горькой смесью серы и гари, которая стоит в замке днём, а чем-то чистым, почти прозрачным, с лёгкой горчинкой далёкого дыма и влажной прохладой камня. Под ногами ровная дорожка, и Каэль ведёт меня уверенно, чуть сжимая мою ладонь, когда нужно обойти какое-то препятствие, и я иду за ним, доверяя каждому его движению.

Мы останавливаемся. Я чувствую, что мы не одни – рядом кто-то есть, я слышу чьё-то дыхание, слышу, как кто-то переминается с ноги на ногу, нервничая.

– Мы в саду, – тихо говорит Каэль, наклоняясь к моему уху. – В самом дальнем углу, где нас никто не увидит. Здесь Эстелла, мой помощник и несколько стражников, которым я доверяю.

Я киваю, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Сад. Тот самый, где когда-то я сажала свои цветы. Тот самый, где я впервые услышала его голос. Тот самый, где нашла письмо, которое едва не стоило мне жизни. Судьба словно замыкает круг, возвращая меня сюда, в это место, чтобы дать то, что было отнято.

– Селеста, – раздаётся голос Эстеллы – спокойный, мягкий, но в нём чувствуется та же напряжённая сосредоточенность, что и во всём этом ночном воздухе. – Артефакт готов. Всё готово. Но прежде чем мы начнём... я должна сказать вам, как это будет.

Я слушаю, затаив дыхание.

– Сердце Бездны – это не просто источник силы, – говорит Эстелла. – Это кристалл, в котором хранится сама суть первозданного света и тьмы, того самого, что было в начале всех начал. Свет Ханиэля, которым он выжег твои глаза, был чистым, но мёртвым – он не исцелял, он только уничтожал. Но если соединить силу артефакта с живым светом того, кто любит тебя больше всего на свете, то можно не просто восстановить зрение, но и сделать его сильнее, чем прежде.

– Что значит «соединить»? – спрашивает Каэль, и его голос звучит настороженно.

– Твоя кровь, Ваша Тьма, – отвечает Эстелла. – Три капли твоей крови на артефакт, пока он соприкасается с глазами Селесты. Кровь любящего, пролитая добровольно, способна пробудить ту часть Сердца Бездны, которая отвечает за свет, за жизнь, за исцеление. Тьма не уйдёт – она просто перестанет быть преградой.

Я чувствую, как Каэль напрягается рядом со мной. Его рука сжимает мою чуть крепче, но он ничего не говорит, только выдыхает коротко и спрашивает:

– Это больно?

– Ей – нет, – отвечает старуха. – Ей не будет больно. Артефакт не причиняет боли тем, кого исцеляют. А тебе... тебе придётся пролить кровь. Но это не больно, если любишь.

– Тогда чего мы ждём? – спрашивает Каэль, и в его голосе нет сомнения.

Я вдруг ощущаю, как меня накрывает волна страха. Такого глупого, иррационального, но от этого не менее сильного. А что, если не получится? А что, если станет хуже? А что, если я так и останусь в этой темноте, и надежда, которая сейчас разгорается в груди, превратится в самое страшное разочарование?

Я замираю, не в силах сделать шаг. Ноги становятся ватными, сердце колотится где-то в горле, и я чувствую, как по спине бежит холодный пот, хотя ночь тёплая.

– Селеста? – голос Каэля звучит обеспокоенно. – Что случилось?

Я не могу говорить. Я только стою и дрожу, и он, видимо, понимает всё без слов. Его руки ложатся мне на плечи, мягко разворачивая к себе.

– Идём, – тихо говорит Каэль и ведёт меня в сторону, подальше от остальных. Я слышу, как наши шаги шуршат по траве, как Эстелла и остальные замирают, не решаясь последовать за нами.

Каэль останавливает меня, и я чувствую, как его пальцы касаются моего лица – нежно, бережно, большими пальцами он проводит по моим скулам, по щекам, собирая невидимые слёзы, которых я даже не заметила.

– Солнышко, – шепчет он, и его голос такой мягкий, такой тёплый, что я ощущаю, как страх начинает немного отступать. – Я с тобой. Я рядом. Что бы ни случилось, я буду здесь.

– А если не получится? – выдыхаю я, и мой голос срывается. – Если я так и останусь... если ничего не изменится...

– Если не получится, – перебивает меня Каэль, и в его голосе появляется уверенность, которая всегда заставляет меня верить ему, – мы попробуем снова. А если и тогда не получится – будем искать другой способ. А если и другого не найдём, – он делает паузу, и я чувствую, как его губы касаются моего лба, – то я буду твоими глазами. Всегда. Ты же знаешь.

Я замираю, чувствуя, как его поцелуй – нежный, долгий, полный обещания – запечатывает эти слова в моей душе.

– Ты готова? – спрашивает Каэль, отстраняясь.

Я выдыхаю. Глубоко, всей грудью, выдыхая страх и вдыхая его тепло, его уверенность, его любовь.

– Готова, – говорю я.

Он проводит меня обратно. Я чувствую, как мы подходим к месту, где стоят остальные, чувствую, как воздух становится тяжелее, плотнее, как будто сама ночь сгущается вокруг нас, ожидая чего-то важного.

– Встань здесь, – произносит Эстелла, и её голос звучит торжественно, почти священно. – Каэль, встань напротив неё. Артефакт я положу между вами.

Я ощущаю, как рядом со мной опускают что-то тяжёлое, как от него веет холодом и древней, пугающей силой. Мои руки сами тянутся вперёд, и я касаюсь пальцами гладкой, чуть шершавой поверхности – Сердце Бездны тёплое, несмотря на исходящий от него холод, и под моими пальцами я чувствую ровную, глубокую пульсацию, будто внутри камня бьётся живое сердце.

– Ляг на спину, – голос Эстеллы спокойный, но в нём ощущается сосредоточенность. – Каэль, твою кровь нужно будет пролить ровно в тот момент, когда пульсация артефакта станет максимальной. Ты почувствуешь это – она будет отдаваться в твоих костях.

Я ложусь. Трава прохладная, но плащ, которым Каэль укутал меня, хранит тепло. Я чувствую, как Эстелла осторожно убирает повязку с моих глаз, и впервые за долгое время веки касаются открытого воздуха без ткани между ними. Я инстинктивно зажмуриваюсь, хотя знаю, что всё равно ничего не увижу.

– Сейчас, – голос Эстеллы становится совсем тихим, почти шёпотом. – Я положу артефакт на твои глаза. Ты почувствуешь холод, это нормально. Не открывай глаза, пока я не скажу.

Я ощущаю, как что-то тяжёлое, пульсирующее опускается на мои веки. Холод – да, он есть, но не тот ледяной, который пронизывает до костей, а какой-то другой, глубокий, первозданный, будто я прикасаюсь к самому началу времён. Пульсация становится сильнее, она отдаётся в моих висках, в зубах, в кончиках пальцев, и вдруг я понимаю, что чувствую не только артефакт – я чувствую его. Каэля. Его дыхание, его сердцебиение, его страх, который он пытается скрыть. Мы связаны чем-то невидимым, и эта связь становится всё крепче, всё ощутимее с каждым ударом пульсирующего сердца у меня на глазах.

– Сейчас! – голос Эстеллы звучит резко, и я слышу тихий выдох Каэля, а потом звук, который невозможно с чем-то спутать. Звук разрезаемой кожи.

Капля. Тёплая, живая, она падает на артефакт, и мир взрывается.

Свет. Я никогда не думала, что буду использовать это слово, но это именно он. Не тот холодный, белый свет Рая, который слепит и обжигает. Другой – тёплый, золотистый, пульсирующий в такт моему сердцу, его сердцу, сердцу камня, лежащего у меня на глазах. Он проникает сквозь веки, сквозь ту тьму, что живёт во мне столько времени, и эта тьма не сопротивляется, она тает, растворяется, уходит, как утренний туман под лучами солнца.

– Открывай глаза, – слышу я голос Эстеллы, но он кажется далёким, приглушённым, будто я слушаю его сквозь толщу воды.

Я открываю.

Сначала я ничего не понимаю. Слишком ярко, слишком много всего, и мои глаза, отвыкшие от света, болят так, что я зажмуриваюсь снова, выпуская слёзы.

– Тише, – голос Каэля звучит совсем рядом, и я чувствую, как его рука накрывает мою. – Не торопись. Всё в своё время.

Я открываю глаза снова. Медленно, осторожно.

Сначала просто размытые пятна, потом они начинают складываться в очертания: тёмное небо над головой, усыпанное звёздами, силуэты деревьев, чьи-то фигуры рядом.

А потом я вижу его.

Сначала просто силуэт – высокий, широкий в плечах, с густой тенью, которая клубится за его спиной, живая, подвижная, как будто дышит. Потом черты лица – острые скулы, твёрдая линия челюсти, тёмные волосы, падающие на лоб. А потом – глаза. Те самые, которые я столько раз представляла в темноте, ощупывая пальцами, угадывая по голосу, по дыханию, по прикосновениям. Они золотисто-красные, как расплавленный металл, и в них горит тот самый огонь, который я чувствовала всегда, но никогда не видела.

Каэль смотрит на меня, и в его взгляде столько всего – надежда, страх, любовь, отчаяние, – что у меня перехватывает дыхание.

– Каэль... – шепчу я, и мой голос срывается.

Он улыбается. Я вижу, как его губы дрожат, как на лице появляется то самое выражение, которое я всегда представляла, но никогда не могла увидеть. И в этот момент я понимаю, что всё правда. Каждая его улыбка, каждый шёпот, каждое «я люблю тебя» – всё это настоящее.

– Здравствуй, солнышко, – говорит он тихо, и в его голосе слышатся слёзы. – Ты меня видишь?

Я киваю, не в силах говорить. По щекам текут слёзы, и я не вытираю их, потому что хочу чувствовать их, чувствовать, что я снова могу плакать по-настоящему, видя мир вокруг.

– Вижу, – шепчу я. – Тебя. Вас всех. Всё.

Я медленно перевожу взгляд. Рядом стоит Эстелла – маленькая, сгорбленная, в простом тёмном платье, с лицом, изрезанным морщинами, и глазами, полными слёз. Чуть поодаль замер помощник Каэля – молодой мужчина с бледным лицом и широко раскрытыми глазами, который, кажется, не верит в то, что видит. А за ними, на границе света и тени, стоят стражники – несколько фигур в тёмных доспехах, молчаливые и напряжённые.

Я снова смотрю на Каэля. На его лицо, которое так близко, что я могу разглядеть каждую черточку, каждый шрам, каждую морщинку у глаз. На его губы, которые сейчас улыбаются так, как я всегда представляла.

Я протягиваю руку и касаюсь его щеки. Теперь я вижу, как мои пальцы ложатся на его кожу, как он прикрывает глаза от этого прикосновения, как его ресницы, длинные и тёмные, дрожат.

– Ты очень красивый, – говорю я, и Каэль смеётся – я вижу, как его лицо светится этим смехом, как глаза загораются ярче, как он смотрит на меня так, будто я – единственное, что имеет значение.

– А ты – самая прекрасная, – отвечает он, и в его голосе нет ни капли сомнения.

Я улыбаюсь, вытирая слёзы, и смотрю на небо. Там, высоко-высоко, горят звёзды – настоящие, живые, которых я не видела так давно, что кажется, будто я вижу их впервые. А в центре, прямо над нашими головами, светится огромная багровая луна, и её свет падает на сад, на деревья, на траву, на лица людей вокруг, делая всё вокруг немного волшебным, немного нереальным.

– Спасибо, – все также шепчу я, и эти слова не только для него. Для Эстеллы, которая хранила эту тайну столько лет. Для помощника, который помогал готовить ритуал. Для всех, кто был здесь в эту ночь.

Но больше всего для него. Для того, кто пролил свою кровь, чтобы я снова увидела свет.

Я снова смотрю на Каэля, и он смотрит на меня, и в его глазах горит что-то такое, от чего у меня замирает сердце.

– Я люблю тебя, _ произношу я, и теперь вижу, как эти слова меняют его лицо, как оно светлеет, как уходит последнее напряжение, как он смотрит на меня так, будто я – всё.

– И я тебя, солнышко, – отвечает он, наклоняясь и касаясь губами моего лба. – Теперь – навсегда.

Спустя некоторое время, когда мы наконец-то насладились друг другом, к нам подходит ближе Эстелла, и теперь, когда я вижу её, передо мной предстаёт совсем не та грозная хранительница тайн, какой она казалась в темноте. Это маленькая, сгорбленная женщина с лицом, изрезанным глубокими морщинами, и глазами, в которых светилась такая усталая, но нежная мудрость, что у меня щиплет в горле. Она смотрит на меня с такой теплотой, с такой материнской гордостью, будто я её собственная дочь, и в этом взгляде есть что-то от моей мамы, которую я никогда не знала, но всегда чувствовала где-то глубоко в сердце.

– Теперь, дитя моё, – говорит она, и её голос звучит мягко, но в нём чувствуется стальная уверенность человека, который знает, о чём говорит, – мы сможем сместить Ханиэля. Твои глаза – это доказательство. Как только все увидят этот оттенок, этот цвет, который бывает только у детей Архангела, никто не сможет отрицать правду. Даже его ближайшие союзники отвернутся от него, потому что измена – это единственный грех, который в Раю не прощают никому. Никому, – повторяет она с особым нажимом. – Даже Архангелу.

Я смотрю на неё, и в голове с трудом укладывается то, что она говорит. Все эти годы я думала, что моя мать была казнена за излишнюю эмоциональность, за сочувствие к людям, за то, что была слишком мягкой, слишком живой для их стерильного, выхолощенного Рая. А оказывается, что её убили, чтобы скрыть измену. Чтобы сохранить лицо. Чтобы этот холодный, безупречный мужчина, который лишил меня зрения собственными руками, мог и дальше стоять на своём посту, изображая святость.

– Завтра днём, – продолжает Эстелла, и её голос возвращает меня в реальность, – на главной площади Рая состоится великое собрание. Ханиэль собирается обратиться к ангелам, чтобы призвать их к решающей битве против Ада. Он хочет вдохновить их, поднять дух перед последним наступлением. Весь свет Рая будет там. Все высшие чины, все военачальники, все, кто имеет хоть какой-то вес. Это идеальный момент.

Я перевожу взгляд на Каэля. Он стоит рядом, скрестив руки на груди, и в его глазах горит тот самый холодный, расчётливый огонь, который я так хорошо знаю – огонь хищника, который нашёл идеальную ловушку для своей жертвы. Но когда он смотрит на меня, этот огонь смягчается, уступив место чему-то тёплому и нежному.

– Я уже знаю об этом собрании, – говорит он спокойно – Мои шпионы в Раю работают исправно. И я уже придумал, как нам туда попасть.

Он замолкает, обводя взглядом всех собравшихся – Эстеллу, своего помощника, стражников, которые стоят чуть поодаль, и меня. В его глазах читается уверенность, и эта уверенность передаётся мне, разгоняя последние остатки страха.

– На восточной окраине Рая есть старый, заброшенный портал, – начинает он, и его голос звучит ровно, чётко, как на военном совете. – Он был закрыт ещё до того, как я родился, и о нём давно забыли. Даже стражи Рая не знают о его существовании. Я нашёл его несколько лет назад, когда изучал старые карты и искал пути обхода их укреплений. Портал ведёт прямо в подземные ходы под главной площадью – те самые, что были прорыты ещё в древние времена для отвода воды и никогда не использовались после того, как Рай перестроили.

Каэль делает паузу, давая нам осмыслить услышанное, и я чувствую, как внутри разливается восхищение. Он всегда на несколько шагов впереди, всегда просчитывает всё наперёд, даже тогда, когда, кажется, думает только о войне.

– Мы пройдём через портал на рассвете, – продолжает он. – В это время сменяется стража, и никто не заметит нашего появления. Подземные ходы выведут нас прямо к постаменту, на котором будет стоять Ханиэль во время своей речи. Мы поднимемся в самый подходящий момент – когда он начнёт призывать ангелов к войне, когда все глаза будут устремлены на него. И тогда, – он смотрит прямо на меня, и в его глазах вспыхивает огонь, от которого у меня захватывает дух, – Селеста поднимет голову, и все увидят её глаза. Увидят цвет, который не спутать ни с чем. Увидят доказательство его предательства.

Тишина, повисшая после его слов, кажется не той тяжёлой, гнетущей тишиной, которая давит на плечи. Это тишина восхищения. Я вижу, как округляются глаза помощника, как Эстелла медленно кивает, и на её лице появляется улыбка – гордая, удовлетворённая, будто она с самого начала знала, что этот момент настанет. А я смотрю на Каэля и не могу отвести взгляд. Он стоит, освещённый багровым светом луны, его тень клубится у ног, и он кажется мне самым прекрасным, самым сильным, самым умным существом во всех мирах.

– Это гениально, – выдыхаю я, и он улыбается. – Ты всё продумал.

– Я всегда продумываю всё, что касается тебя, солнышко, – отвечает Каэль, и в его голосе звучит что-то такое, от чего мои щёки вспыхивают.

Эстелла тихо кашляет, напоминая о своём присутствии, и я чувствую, как краска заливает не только щёки, но и шею, уши.

– Тогда, – произносит старушка с лёгкой, понимающей улыбкой, – нам всем нужно выспаться перед завтрашним днём. Нас ждёт долгий путь, и силы понадобятся каждому.

Она кланяется – сначала Каэлю, потом мне – и, развернувшись, медленно идёт прочь, её сгорбленная фигура быстро растворяется в темноте сада. Помощник и стражники следуют за ней, и вскоре мы остаёмся одни – только я, он, луна над головой и тишина, такая густая, что, кажется, её можно потрогать руками.

Каэль шагает ко мне, и прежде чем я успеваю сказать хоть слово, я чувствую, как его руки подхватывают меня, как мир переворачивается, и я оказываюсь у него на руках – крепко прижатая к его груди, чувствуя, как бьётся его сердце где-то совсем рядом.

– Каэль! – ахаю я, инстинктивно обхватывая его за шею, и он усмехается – низко, довольно, так, что вибрация от его смеха передаётся мне.

– Ты слишком много ходила сегодня, – говорит Каэль, и в его голосе нет и намёка на то, что он шутит. – Тебе нужно беречь силы, поэтому я понесу тебя.

Я хочу возразить, сказать, что я не стеклянная, что со мной всё в порядке, что я могу идти сама, но слова застревают в горле, потому что он уже несёт меня, и от этого чувства полёта, от его близости, от тепла его рук у меня перехватывает дыхание.

Мы входим в дом, и он опускает меня на пол только для того, чтобы снять с моих плеч плащ. Я стою, глядя, как он аккуратно складывает тяжёлую ткань, как вешает её на спинку стула, и в каждом его движении столько заботы, столько нежности, что у меня сердце замирает.

– Ложись, – говорит Каэль, кивнув на кровать, и я послушно опускаюсь на край, чувствуя, как мягкие простыни принимают моё тело, как подушка пахнет лавандой и им.

Каэль ложится рядом, и я тут же придвигаюсь к нему, утыкаясь носом в его плечо, вдыхая знакомый запах гари и грозы, который всегда успокаивает меня. Его рука обнимает меня за талию, притягивая ближе, и я чувствую, как его дыхание смешивается с моим, как его тепло окутывает меня со всех сторон.

Я поднимаю голову, глядя на его лицо. В полутьме спальни, освещённой только слабым светом луны, пробивающимся сквозь шторы, он кажется ещё более резким, ещё более красивым – эти острые скулы, этот твёрдый подбородок, эти губы, которые я столько раз представляла в темноте и которые теперь могу разглядывать сколько угодно. Я подношу руку к его лицу, касаясь пальцами уголка его губ, чувствуя, как они мягкие, тёплые, как они слегка приоткрываются от моего прикосновения.

Каэль усмехается, и я вижу, как в его глазах загорается знакомый, чуть насмешливый огонёк.

– Хочешь прикоснуться к ним? – спрашивает он, и в его голосе звучит что-то такое, от чего моё сердце пропускает удар.

Я усмехаюсь в ответ, не могу сдержаться, потому что этот мужчина, этот невероятный, опасный, прекрасный мужчина, который может одним взглядом заставить трепетать целые армии, сейчас лежит рядом со мной и смотрит на меня так, будто я самое ценное сокровищем во всех мирах.

– Нет, – произношу я, и в его глазах мелькает удивление. – Я хочу поцеловать их.

Я припадаю к его губам, и этот поцелуй начинается мягко, нежно, почти робко – я всё ещё не могу поверить, что вижу его, что могу смотреть на него, пока целую, что могу видеть, как его ресницы дрожат, как его глаза темнеют, как его дыхание становится глубже. Но уже через мгновение нежность уступает место чему-то другому – жадному, голодному, долго сдерживаемому. Я целую его так, будто хочу наверстать всё то время, что мы провели порознь, будто боюсь, что если остановлюсь, он исчезнет, будто хочу впитать его в себя каждым вздохом.

Каэль рычит, и в следующий миг я чувствую, как его руки скользят по моей спине, как он нависает надо мной, и его губы уже не на моих губах, а на шее, на ключицах, на том месте, где бьётся пульс, и от каждого поцелуя у меня темнеет в глазах, а из груди вырываются тихие, непроизвольные стоны.

Он останавливается так же внезапно, как и начал. Поднимает голову, и я вижу его глаза – тёмные, горящие, в них плещется что-то такое первобытное, такое животное, что у меня перехватывает дыхание. Но он сдерживается. Я вижу, как его пальцы впиваются в простыни по обе стороны от моей головы, как напряжены мышцы, как тяжело он дышит.

– Селеста, – его голос хриплый, низкий, почти неузнаваемый. – Ты точно хочешь? Скажи сразу, иначе я не смогу остановиться.

Я смотрю на него. На этого мужчину, который сдерживал себя целый месяц, который каждую ночь лежал рядом и не смел прикоснуться, который ждал, пока я скажу, пока я разрешу. И я ощущаю, как в груди разливается что-то горячее, требующее, чтобы он перестал сдерживаться, чтобы он взял меня, как брал раньше – жадно, безрассудно, полностью.

Я протягиваю руку, хватаю край его рубашки и тяну вниз. Пуговицы разлетаются в разные стороны, звонко ударившись о пол, и я слышу, как он выдыхает – резко, сдавленно, будто я ударила его. А потом громко рычит, и в следующее мгновение я чувствую, как его руки подхватывают меня за талию, как мир переворачивается, и я оказываюсь сверху, сидя на нём верхом, чувствуя его твёрдость сквозь тонкую ткань моей рубашки.

– Сегодня ты – главная, – хрипит он, и в его голосе нет и тени шутки. – Командуй, солнышко.

Я замираю на секунду, глядя на него сверху вниз. Он лежит подо мной, растрёпанный, с расстёгнутой рубашкой, открывающей широкую грудь, покрытую смуглой кожей и шрамами, которые я столько раз ощупывала пальцами, но никогда не видела. Его торс идеальный: широкие плечи, узкие бёдра, каждый мускул перекатывается под кожей, когда он дышит, а в свете луны его тело кажется высеченным из тёмного камня, ожившим, дышащим.

Я провожу ладонями по его груди, чувствуя, как под пальцами бьётся сердце, как напрягаются мышцы от моего прикосновения. Спускаюсь ниже, к животу, к той линии, где начинаются его штаны, и Каэль замирает, глядя на меня горящими глазами, не решаясь дышать.

Я стягиваю с него штаны, и он помогает мне, приподнимая бёдра, а потом я снимаю последнюю преграду, и его член оказывается передо мной – обнажённый, прекрасный, и такой огромный, что у меня перехватывает дыхание.

– И это... – выдыхаю я, не в силах отвести взгляд, – это было во мне? Он же... огромный.

Каэль усмехается , и в его глазах пляшут чёртики.

– Ты никогда не жаловалась, – отвечает он, и его голос звучит хрипло, с намёком. – Наоборот, стонала подо мной. Просила большего.

Я чувствую, как жар разливается по всему телу, и, не в силах больше ждать, наклоняюсь и накрываю член губами. Каэль выгибается всем телом, будто его ударило током, и из его груди вырывается низкий, протяжный стон, от которого у меня всё внутри сжимается.

– Боже, Селеста, – хрипит он, и его рука ложится на мою голову, пальцы запутываются в волосах, направляя, задавая ритм, который я с готовностью принимаю.

Я чувствую, как он напрягается подо мной, как его бёдра поднимаются навстречу, как его дыхание становится всё более рваным, прерывистым, как его пальцы сжимаются в моих волосах, и это знание, что я делаю это с ним, что он так реагирует на меня, на мои губы, на мой язык, кружит голову сильнее любого вина.

Каэль уже на грани. Я ощущаю это по тому, как дрожит его тело, как сбивается дыхание, как из горла вырываются сдавленные, хриплые стоны. Но в тот самый момент, когда я понимаю, что он вот-вот сорвётся, он мягко отстраняет меня, приподняв за плечи.

– Не так быстро, – рычит он, и его глаза горят в темноте, как два угля.

В следующий миг он переворачивает меня, и я оказываюсь на спине, а Каэль нависает надо мной, широкоплечий, опасный, прекрасный. Он начинает раздевать меня медленно, почти благоговейно. Сначала снимает мою рубашку, и его губы тут же находят мою шею, ключицы, грудь. Каждый поцелуй как удар тока, каждый вздох отдаётся где-то глубоко внизу живота, и я извиваюсь под ним, не в силах сдерживать стоны, которые рвутся из груди.

Его губы обхватывают мой сосок, и я выгибаюсь, впиваясь пальцами в его плечи, чувствуя, как его язык играет с ним, как он посасывает, покусывает, как его рука ласкает вторую грудь, и я не знаю, куда деться от этих ощущений, от этого жара, который разливается по всему телу.

– Каэль... – стону я, и он поднимает голову, глядя на меня сверху вниз, и в его глазах столько желания, столько голода.

Он скользит ниже, стягивая с меня трусики, и прежде чем я успеваю понять, что происходит, его губы оказываются там, где я ждала их больше всего. Каэль начинает ласкать мой клитор. Я громко вскрикиваю, не сдерживаясь, и мои пальцы впиваются в его волосы, прижимая ближе, требуя продолжения.

Каэль усмехается, и я чувствую это вибрацией на своей коже, и продолжает. Его язык двигается медленно, дразняще, вылизывая каждый сантиметр, играя с моим клитором, зажимая его между зубов, тут же ослабляя хватку, чтобы снова надавить, и я извиваюсь под ним, не в силах вынести этой сладкой пытки.

– Пожалуйста... – молю я, сама не зная, о чём прошу.

Он ускоряется, и мир взрывается. Я кончаю с криком, выгибаясь дугой, чувствуя, как волна за волной прокатывается по телу, а Каэль не останавливается, продолжая ласкать меня языком, растягивая удовольствие, пока я не молю о пощаде, лёжа обессиленная, счастливая, вся дрожащая.

Он поднимается, довольно облизывая губы, и наклоняется, чтобы поцеловать меня, давая попробовать мой собственный вкус на его губах, и это так интимно, так правильно, что у меня снова кружится голова.

А потом, не теряя ни минуты, Каэль входит в меня.

Медленно, плавно, и я чувствую каждое движение, каждую секунду того, как он заполняет меня, растягивает, и это так хорошо, что я не могу дышать. Я опускаю взгляд туда, где наши тела соединяются, и это зрелище – он, входящий в меня, огромный, сильный, мой – заставляет меня кончить снова, не успев начать.

Каэль рычит, чувствуя, как моё тело сжимается вокруг него, и начинает двигаться быстрее, глубже, и каждый толчок отдаётся во мне вспышкой белого света. Я обвиваю его ногами, прижимая ближе, царапая спину, оставляя на его коже красные полосы, и он только стонет в ответ, вдалбливаясь в меня так, что кровать ходит ходуном.

– Моя, – шепчет Каэль, и в этом слове всё – собственничество, нежность, желание, любовь. – Моя девочка.

Я не могу говорить, только стонать, только выгибаться ему навстречу, только чувствовать, как он заполняет меня, как мы становимся одним целым, как мир вокруг исчезает, оставаясь только он, только мы, только этот бесконечный, сладкий момент.

Он делает два последних, самых глубоких толчка, и я чувствую, как он изливается в меня, как его тело содрогается от удовольствия, как из его груди вырывается низкий, протяжный стон, который смешивается с моим криком.

Мы кончаем вместе, и мир взрывается миллионом осколков, рассыпаясь на тысячи огней, на сотни ощущений, на одно-единственное чувство – любовь.

Каэль медленно выходит из меня, и я ощущаю, как его сперма вытекает, смешиваясь с моей влагой, как это тепло разливается по всему телу. Он падает рядом, тяжело дыша, и тут же притягивает меня к себе, утыкаясь носом в мои волосы, целуя висок, в щёку, в уголок губ.

– Я люблю тебя, – шепчет он, и в его голосе столько нежности, столько благодарности, столько всего, что у меня снова щиплет глаза.

– И я тебя, – отвечаю я, прижимаясь к нему, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с моим, как его дыхание смешивается с моим дыханием, как мы дышим в такт, как мы снова становимся одним целым. – Всегда.

***

День. Я сижу в карете, прижавшись к боку Каэля. Карета тесная, обитая тёмным бархатом, с плотными шторами, сквозь которые почти не проникает свет. Напротив сидит Эстелла, сложив руки на коленях, и смотрит на нас с той мягкой, понимающей улыбкой, которая делает её похожей на добрую бабушку, а не на суровую хранительницу тайн. Каэль сидит рядом, его рука обнимает меня за талию, пальцы лениво водят по боку. От этого движения мысли утекают совершенно другое русло, и щеки заливаются краской от одного лишь воспоминания о сегодняшнем утре.

Утро началось того, что меня разбудил поцелуй. Нежный, мягкий, но совсем не туда, куда я ожидала. Я ещё не успела открыть глаза, как почувствовала губы Каэля на внутренней стороне бедра – горячие, чуть шершавые, они скользили по коже, поднимаясь всё выше, и я выгибалась на простынях, не в силах сдержать тихий, сонный стон.

Каэль усмехался – я ощущала вибрацию на своей коже – и продолжал, не спеша, смакуя каждое мгновение, пока я не проснулась окончательно, вся горячая, дрожащая, с бешено колотящимся сердцем. Мы опоздали бы к завтраку, если бы он не отстранился в последний момент, довольно облизывая губы и глядя на меня с такой самодовольной улыбкой, что я запустила в него подушкой.

Из мыслей меня выводит взгляд. Каэль. Он смотрит на меня. Я чувствую этот тяжёлый, горячий взгляд, от которого у меня мурашки бегут по коже.

– Ты краснеешь, солнышко, – шепчет он мне на ухо, и его дыхание касается моей шеи, заставляя вздрогнуть. – Вспоминаешь мой завтрак?

Я легонько ударяю его локтем в бок, и он смеётся, ничуть не смущаясь присутствия Эстеллы, которая только качает головой и отворачивается к окну, пряча улыбку. Каэль чмокает меня в щёку, прижимает крепче, и я утыкаюсь носом в его плечо, вдыхая знакомый запах гари и грозы, чувствуя, как моё сердце постепенно успокаивается, подстраиваясь под ритм его сердца.

Остаток пути мы едем молча. Я сижу в объятиях Каэля, чувствуя, как его пальцы перебирают пряди моих волос, как его дыхание становится ровным и спокойным, и сама постепенно успокаиваюсь, прогоняя последние остатки смущения. В карете тепло, темно и уютно, и я позволяю себе просто быть. Быть рядом с ним, чувствовать его тепло, знать, что через несколько часов всё изменится, но сейчас, в эту минуту, мы вместе, и это главное.

Карета останавливается, и я ощущаю, как Каэль напрягается. Неуловимо, но я знаю его тело достаточно хорошо, чтобы заметить эту перемену. Он отпускает меня, но тут же берёт за руку, помогая выйти. Воздух снаружи прохладный, пахнет сыростью и старой пылью, и я оглядываюсь, пытаясь понять, где мы. Вокруг руины: старые, заброшенные, с полуразрушенными колоннами и стенами, поросшими мхом. Где-то вдалеке слышится шум - далёкий, приглушённый, похожий на гул толпы.

– Портал там, – тихо произносит Каэль, кивая в сторону полуразрушенной арки, сложенной из тёмного, почти чёрного камня. – Мы пойдём по одному. Я первый, потом Эстелла, потом ты. Выходим на той стороне и сразу идём к подземному ходу. Никаких задержек.

Мы двигаемся вперёд, и я смотрю, как Каэль шагает к арке, как его фигура на миг расплывается в серебристом мареве, а затем исчезает. Эстелла следует за ним, и я остаюсь одна. На секунду мне становится страшно – глупо, по-детски, но страх есть, холодной змейкой скользит по спине, сжимает горло. А потом я шагаю сама.

Портал, как холодный душ. На мгновение мир исчезает, превратившись в серебристый туман, а затем я вываливаюсь на другую сторону, и Каэль уже ждёт меня, подхватывая за плечи, прижимая к себе, чтобы я не упала. Мы стоим в узком, тёмном коридоре, стены которого сложены из грубого, необработанного камня, пахнет здесь сыростью и плесенью, и где-то далеко впереди мерцает слабый свет.

– Подземный ход, – шепчет Каэль, беря меня за руку. – Идём. Долго идти не придётся.

Мы идём по коридору, и я чувствую, как его пальцы сжимают мою ладонь, и этот простой жест успокаивает лучше любых слов. Свет впереди становится всё ярче, и скоро я понимаю, что это не просто свет – это щели между камнями, через которые пробиваются лучи дневного солнца. Каэль останавливается, жестом веля нам замереть, и осторожно выглядывает наружу.

– Площадь, – тихо говорит он, отступая назад. – Ханиэль ещё не начал говорить. Мы успели.

Мы выбираемся из подземного хода через узкий лаз, прикрытый снаружи старым, почерневшим от времени камнем, и оказываемся в дальнем углу огромной площади, где нас скрывают высокие колонны и нависающие карнизы. Каэль накидывает на меня капюшон плаща, поправляет его так, чтобы тень падала на лицо, и я спряталась в тени колонны, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

– Сначала выйду я и Эстелла, – говорит Каэль, глядя мне в глаза. – Ты останешься здесь, пока я не позову. Поняла?

Я киваю, хотя внутри всё сжимается от страха. Он наклоняется и целует меня, вкладывая в это прикосновение всё: и любовь, и обещание, и приказ не бояться.

– Не бойся, – шепчет он, касаясь губами моего лба. – Я рядом.

Каэль отстраняется, и я смотрю, как он и Эстелла выходят из тени колонн, смешиваясь с толпой, как их фигуры растворяются среди сотен других, одетых в такие же тёмные плащи. Я остаюсь одна, прижавшись спиной к холодному камню, и слушаю.

Ровный, отточенный до совершенства голос Ханиэля разносится над площадью. Он проникает в самую душу, заставляя замереть и слушать, даже если ты не хочешь этого.

– Братья и сёстры во свете! – говорит он, и каждое его слово падает на толпу, как камень в воду, расходясь кругами. – Мы собрались здесь в час великого испытания. Враг у наших врат. Тьма, которую мы считали побеждённой, снова поднимает голову, угрожая всему, что мы построили, всему, во что мы верим, всему, что мы защищаем веками!

Я смотрю сквозь щель между колоннами и вижу его – высокого, статного, в ослепительно-белых одеждах, с крыльями, расправленными за спиной, и светом, исходящим от него таким ярким, что кажется, на площади зажигается второе солнце. Он прекрасен. Он безупречен. Он – чудовище.

– Демоны не знают пощады! – голос Ханиэля набирает силу, становясь громче, властнее. - Они не знают милосердия! Они пришли не завоевывать, они пришли уничтожать! Уничтожить наш свет, нашу веру, нашу жизнь! И мы не можем, не имеем права отступить! Мы должны собрать все силы, каждую искру света, каждый меч, каждое сердце, горящее верой в нашу правду!

Толпа гудит, и в этом гуле я слышу не только страх, я слышу ярость. Я слышу, как слова Ханиэля зажигают в них тот самый огонь, который он хочет зажечь. Я слышу, как они готовы идти за ним, убивать за него, умирать за него, и от этого звука у меня внутри всё переворачивается от омерзения.

– И мы победим! – провозглашает Ханиэль, и его голос взлетает вверх, разносясь над площадью, как удар колокола. – Потому что свет сильнее тьмы! Потому что правда сильнее лжи! Потому что мы – воины света, и нас ведёт сам Господь!

Я смотрю на толпу, на эти сотни лиц, обращённых к Ханиэлю, и вижу в них что-то страшное - они верят ему. Они верят каждому его слову, каждой лжи, которая слетает с его губ, и от этого зрелища у меня холодеет внутри. Я перевожу взгляд на Каэля – он стоит в первых рядах, его лицо скрыто капюшоном, но я вижу, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки. Рядом с ним Эстелла смотрит на Ханиэля с такой ненавистью, что, кажется, её взгляд может прожечь дыру в его безупречной белой одежде.

И тут, в самый разгар его речи, когда он уже готов воззвать к последнему, решающему бою, Каэль шагает вперёд.

– Идём, – слышу я его тихий, но твёрдый голос, обращённый к Эстелле, и они выходят на открытое пространство, стягивая капюшоны.

Толпа ахает. Кто-то узнаёт Каэля сразу, и этот шёпот ужаса пробегает по рядам, как лесной пожар. Лицо Ханиэля искажается, на долю секунды, только на долю секунды, но я вижу. Я вижу, как его безупречная маска даёт трещину, как в его глазах мелькает что-то, что я никогда раньше не видела в них. Страх.

– Как вы посмели? – голос Ханиэля становится ледяным, режущим, как лезвие. – Как вы посмели явиться сюда, в самое сердце Рая, неся с собой скверну и ложь? Убирайтесь прочь, пока я не приказал страже схватить вас и бросить в темницу!

– Молчать, – говорит Каэль, и его голос тише, чем голос Ханиэля, но в нём столько силы, столько власти, что толпа замирает. – Сейчас не время говорить тебе. Сейчас время слушать.

Он поворачивается к Эстелле и кивает. Старуха выходит вперёд, и я вижу, как она выпрямляется. Эта маленькая, сгорбленная женщина вдруг становится выше, выше, чем кто-либо на этой площади. Она смотрит на толпу, и её глаза горят огнём, который я видела только у самых отчаянных, у самых верящих в свою правду.

– Меня зовут Эстелла, – произносит она, и её голос разносится над площадью, чистый и сильный, несмотря на возраст. – Я была служанкой Серафимы Лайлы, которую вы все знаете как падшую, как отрекшуюся от света, как ту, что была казнена за свою слабость и греховность.

Толпа шумит, но она поднимает руку, и шум стихает.

– Это ложь! – кричит Эстелла, и её голос дрожит от гнева. – Лайла не отрекалась от света. Она была убита. Убита вот этим человеком, – она указывает на Ханиэля, и я вижу, как его лицо бледнеет, – который соблазнил её, обещал любовь, а когда она забеременела его ребёнком, приказал убить её, чтобы скрыть свою измену! Я была там. Я видела, как он выжег её своим светом! Я слышала, как она звала на помощь! И я спаслась только чудом, спрятавшись в тайном ходе, пока он убивал всех, кто мог знать правду!

Толпа замирает. Я смотрю на лица ангелов, собравшихся на площади, и вижу на них растерянность, сомнение, неверие. Кто-то качает головами, кто-то перешёптывается, кто-то смотрит на Ханиэля, ожидая, что он скажет, что это ложь, что это провокация, что это не может быть правдой.

– Это безумие! – кричит кто-то из толпы. – Ложь! Они хотят посеять смуту, переманить нас на сторону врага!

– Не верьте им! – кричит другой голос. – Это шпионы Ада! Они пришли, чтобы ослабить нас перед битвой!

Толпа шумит, и этот шум нарастает, превращаясь в рёв. Я вижу, как Ханиэль обводит взглядом собравшихся, и на его лице появляется тень улыбки. Он чувствует, что толпа не верит им, что она готова смести их, как надоедливых насекомых. Каэль поворачивается в мою сторону, и я вижу, как он смотрит на меня – спокойно, уверенно, и в его глазах нет ни капли сомнения.

Но прежде чем он успевает позвать меня, на площади происходит то, чего никто не ожидал.

Ариэль.

Она выходит из толпы – высокая, статная, в безупречных белых одеждах, с лицом, застывшим в том самом ледяном, высокомерном выражении, которое я знаю с детства. Она идёт медленно, и каждый её шаг звучит на площади громче, чем любой крик. Я замираю, не в силах поверить своим глазам, готовая выбежать из укрытия, но что-то – предчувствие, надежда, страх – удерживает меня на месте.

– Ариэль? – голос Ханиэля дрожит впервые. – Что ты делаешь? Вернись в строй. Это не твоё дело.

Она поднимает голову, и я вижу её бледное и напряжённое лицо, но в её глазах горит тот самый огонь, который я видела в глазах Эстеллы. Огонь правды. Огонь, который не погасить никакой ложью.

– Я была маленькой, – произносит Ариэль, и её голос разносится над площадью, чистый и звонкий. – Мне было семь лет, когда я впервые услышала ваш разговор с моей матерью. Я не поняла тогда, что это значит. Я просто слышала, как вы кричите на неё, как она плачет, как умоляет вас пощадить её ребёнка. Её ребёнка. Меня.

Толпа замирает. Я смотрю на Ариэль, и в голове не укладывается то, что она говорит. Моя старшая сестра, которая всю жизнь ненавидела меня, которая называла меня позором семьи, которая делала всё, чтобы я чувствовала себя никчёмной, чужой, лишней... она знала. Она всегда знала.

– Потом, когда я выросла, я поняла, – продолжает Ариэль, и в её голосе появляется горечь, которую я никогда в нём не слышала. – Я поняла, что вы убили её. Что вы убили мою мать. Что вы заставили меня жить с этим знанием, молчать об этом, притворяться, что ничего не случилось, что она была грешницей, что она заслужила свою смерть.

Её голос срывается, но она справляется с собой.

– Я ненавидела Селесту все эти годы, – говорит она, и я вижу, как по её щеке катится слеза. – Я ненавидела её за то, что она напоминала мне о матери. За то, что она была живым доказательством вашей измены. За то, что она была той самой причиной, из-за которой вы убили Лайлу. Я ненавидела её, потому что боялась. Потому что если бы я признала, что она не виновата, мне пришлось бы признать, что всё это время я была на стороне убийцы.

Она поворачивается к Ханиэлю, и в её глазах нет ничего, кроме холодной, ледяной ненависти.

– Но больше я не буду молчать. Не ради неё, – она кивнает в сторону, где я стою, хотя не может меня видеть, – и не ради себя. Ради правды. Ради матери, которую вы убили. Вы – чудовище, Ханиэль. И все должны это знать.

Толпа взрывается. Крики, шум, ярость – всё смешивается в один оглушительный рёв. Я смотрю на лица ангелов и вижу, что они не верят. Не верят Ариэль. Не верят Эстелле. Не верят ни единому слову. Они кричат, обвиняя её в предательстве, в том, что она перешла на сторону врага, в том, что её слова – ложь, которую подсказал ей демон, совративший её сестру.

Ариэль стоит посреди этого безумия, бледная, но не сломленная. Её лицо – маска, но я вижу, как дрожат её руки, как она сжимает кулаки, чтобы не разрыдаться.

И тогда Каэль поворачивается ко мне.

Он протягивает руку – туда, где я стою в тени колонны, скрытая плащом и капюшоном, и я вижу, как его глаза, тёмные и спокойные, смотрят прямо на меня.

– Солнышко, – говорит он, и его голос мягкий, тёплый, такой знакомый, что у меня сжимается сердце. – Иди ко мне.

Толпа замирает. Все взгляды устремляются туда, куда смотрит Каэль, туда, где я стою, не в силах пошевелиться от нахлынувших чувств. Ариэль говорила правду. Всё это время она знала. И она пришла. Пришла, чтобы сказать это здесь, перед всеми, рискуя всем.

Теперь всё, что произойдет дальше, зависит от меня. Решение за мной.