Страх и Пламя

Каэль

Я стою на площади, окружённый сотнями ангелов, которые смотрят на меня с ненавистью и страхом, но мне плевать. Всё моё внимание сосредоточено на одном - на Селесте. На тени высокой колонны, где она ждёт, спрятавшись под капюшоном плаща. Я вижу, как она дрожит, как её пальцы сжимают край ткани, как она делает глубокий вдох, собираясь с силами. И я вижу, как она медленно, очень медленно, надевает повязку на глаза - ту самую, которую носила столько месяцев, ту, что стала частью её, символом её боли и её слепоты. Мы договорились об этом заранее. Она должна будет выйти к ним слепой, чтобы эффект был сильнее, чтобы никто не заподозрил правду до самого последнего момента.

- Иди ко мне, солнышко, - повторяю я, и мой голос мягче, чем шёпот ветра, но я знаю, что она слышит. Она всегда слышит меня.

Селеста шагает из тени, и свет падает на её лицо - бледное, сосредоточенное, с повязкой, скрывающей глаза. Толпа гудит, шепчется, двигается, и я чувствую на себе сотни любопытных, враждебных, недоумевающих взглядов. Но я смотрю только на неё. На то, как она идёт ко мне, перешагивая через трещины в камнях, обходя лужи, оставшиеся после вчерашнего дождя. Как её плащ развевается на ветру, как её волосы выбиваются из-под капюшона, как её губы сжаты в тонкую линию - она боится, но идёт. Идёт, потому что верит мне. Потому что мы вместе.

Селеста подходит, и я беру её за руку - сжимаю крепко, но не больно, вкладывая в это пожатие всё, что не могу сказать словами: «Я здесь. Я рядом. С тобой ничего не случится». Её пальцы дрожат в моей ладони, но она не отстраняется, наоборот - сжимает их в ответ, и этот простой жест говорит мне больше, чем любые клятвы.

Я поднимаю глаза на толпу. Сотни лиц смотрят на нас - кто с ненавистью, кто с любопытством, кто с открытым ртом, не понимая, что происходит. А потом я перевожу взгляд на Ханиэля.

Он стоит на возвышении, в своих ослепительно-белых одеждах, с крыльями, расправленными за спиной, и его лицо белое, как мел. Он знает. Конечно, он знает, кто она такая. Он знает, что она его дочь, знаеи, что лишил её зрения, знает, что она может стать его погибелью, если правда выйдет наружу. Но он не знает главного - что она снова видит. Этого он не может знать. Никто не может, кроме нас.

Архангел смотрит на неё, и я вижу, как в его глазах мелькает что-то - страх? Нет, не страх, он не умееи бояться по-настоящему. Напряжение. Он чувствовует, что что-то не так, что сейчас произойдёт что-то, что он не может контролировать, и это пугает его больше, чем любой открытый бой.

- Что вы задумали? - голос Ханиэля звучит резко, срываясь на фальцет. - Убирайтесь прочь с этой площади! Стража! Схватите их!

Никто не двигается. Я поднимаю руку - просто поднимаю, без всякой угрозы, без магии, просто жест, который говорит: «Стойте. Смотрите. Ждите». И этого достаточно. Толпа замирает, стража замирает, даже Ханиэль замолкает, глядя на меня с ненавистью и недоумением.

Я поворачиваюсь к Селесте. Мой взгляд смягчается, вся сталь, весь лёд, который я держу для врагов, тает, потому что передо мной она. Моя девочка. Моё солнышко.

- Сейчас, - произношу я тихо, одними губами, и она кивнает, доверяя мне, как всегда доверяет, даже когда я не заслуживаю этого доверия.

Я протягиваю руку к её лицу, кончиками пальцев касаюсь повязки. Она мягкая, тёплая от её дыхания, и я чувствую, как Селеста дрожит под моими пальцами, как её кожа покрывается мурашками от моего прикосновения. Я аккуратно заправляю прядь волос за её ухо - движение нежное, почти интимное, и на секунду я забываю, что на нас смотрят сотни глаз. Я беру за край повязки и медленно, очень медленно, чтобы все видели, чтобы никто не пропустил ни одного мгновения, развязываю её.

Ткань падает, и свет ударяет в закрытые глаза Селесты. Она стоит неподвижно, с сомкнутыми веками, и её лицо спокойное, почти отрешённое. А я смотрю на Ханиэля.

Он понимает.

Я вижу это по тому, как белеет его лицо, как расширяются зрачки, как его рука, лежавшая на поясе, сжимается в кулак. Он понимает, что она снова видит, что его наказание, его жестокое, продуманное наказание, оказалось сломленным. И он понимает, что сейчас все увидят цвет её глаз - цвет, который докажет его вину, его измену, его предательство.

- Это провокация! - кричит Архангел, обращаясь к толпе, и его голос срывается на крик. - Не верьте им! Это обман! Они хотят посеять смуту! Стража! Хватайте их! Немедленно!

Он кричит, но никто не двигается. Все смотрят на Селесту. На девушку в белом платье, которая стоит посреди площади с закрытыми глазами, и ждут. Ждут, что она откроет их, и тогда всё станет ясно.

Я поворачиваюсь к Селесте, беру её за подбородок, приподнимая лицо так, чтобы свет падал на него со всех сторон.

- Открывай, солнышко, - говорю я мягко, и она слушается.

Она медленно, очень медленно открывает глаза.

Я смотрю в них, и мир исчезает.

В них ничего нет.

Никакого оттенка. Никакого синего, ледяного, предательского цвета, который должен выдать Ханиэля. Ничего. Только серый, туманный, обычный цвет, который есть у неё всегда, с самого рождения.

Я замираю. В голове проносятся тысяча мыслей, и все они пустые, как этот взгляд. Как быть? Что случилось? Почему? Как?

Я слышу, как рядом Эстелла выдыхает - коротко, сдавленно, будто её ударили под дых. Она смотрит на Селесту, и её лицо белое, как полотно.

- Не может быть, - шепчет старушка, и в её голосе столько отчаяния, сколько я не слышал никогда. - Это невозможно...

Раздаётся смех.

Ханиэль смеётся - с облегчением, с такой явной, неподдельной радостью, что у меня внутри всё переворачивается. Он смеётся, и в этом смехе столько торжества, столько злорадства, что у меня руки чешутся вырвать ему глотку.

Он смеётся, потому что понимает - ничего не вышло. Доказательства нет. Наш план провалился.

А я смотрю на Селесту.

Она стоит, не понимая, что происходит. Её глаза - такие красивые, такие родные, такие пустые - смотряи на меня, и в них столько недоумения, столько боли, столько страха.

- Каэль... - шепчет она, и её голос дрожит, - что... что происходит? Почему он смеётся?

Я не знаю, что сказать. Я смотрю на неё, и внутри меня всё рушится. План, который казался таким идеальным, рассыпался в прах за одну секунду. Доказательство, на которое мы так рассчитывали, исчезло, растворилось, превратилось в ничто.

Я сжимаю её руку крепче, хотя сам ощущаю, как земля уходит из-под ног.

- Всё в порядке, солнышко, - говорю я, но мой голос звучит глухо, неуверенно, и она чувствует это. Я знаю, что она чувствует.

Толпа взрывается.

Я даже не понимаю, что становится последней каплей - то ли смех Ханиэля, то ли растерянность на лицах Эстеллы и Селесты, то ли само напряжение, которое копилось в этой толпе всё время, пока мы стояли на площади. Ангелы кричат, двигаются, и этот крик не един - это сотни разных криков, сотни разных эмоций, смешанных в один оглушительный, нечеловеческий гул. Кто-то требует наших голов, крича, что мы обманщики и предатели, кто-то, наоборот, выкрикивает слова поддержки, не веря, что всё это ложь, кто-то просто мечется в панике, не понимая, что происходит и кому верить.

Первый удар приходится в одного из моих стражников, которых я взял с собой для прикрытия. Какой-то ангел, здоровенный детина с перекошенным от ярости лицом, набрасывается на него с кулаками, и через секунду они уже катаются по земле, осыпая друг друга ударами. Это становится сигналом. Толпа, которая ещё секунду назад просто кричала, превращается в обезумевшую массу, и эта масса бежит вперёд, сметая всё на своём пути.

Ангелы дерутся друг с другом. Ангелы, которые ещё минуту назад стояли плечом к плечу, слушая своего Архангела, теперь набрасываются друг на друга с такой ненавистью, будто видят перед собой заклятых врагов. Кто-то кричит, что мы правы, кто-то - что Ханиэль единственный, кому можно верить, и эти два лагеря сталкиваются в центре площади, превратив её в поле боя.

- Вот! - голос Ханиэля разносится над площадью, и в нём столько яда, столько торжества, что я скриплю зубами. - Смотрите! Смотрите, что они принесли с собой! Смуту! Хаос! Раздор! Это их истинное лицо! Они не хотят правды - они хотят разрушить нас изнутри!

Его слова подстёгивают толпу, как кнут подстёгивает обезумевшую лошадь. Ангелы становятся всё агрессивнее, всё безрассуднее, и я вижу, как мои стражники - те немногие, кого я взял с собой, - пытаются сдерживать натиск, но их слишком мало.

Один из них, высокий демон с кожей цвета старой бронзы, взмахивает рукой, и перед ним вспыхивает магический щит - полупрозрачный, мерцающий, он отбрасывает нескольких ангелов назад, но на их месте тут же появляются новые. Другой стражник, низкорослый и коренастый, с горящими красным глазами, выпускает из ладоней сгусток тьмы, который, не убивая, обвивает нападающих, связывая их по рукам и ногам, заставляя падать на землю. Третий использует что-то вроде ударной волны - воздух перед ним сгущается и ударяет в толпу, сбивая с ног десяток ангелов, но они тут же поднимаются, потому что удар не смертельный, только оглушающий.

Я отдаю приказ не убивать. Ангелы, которые нападают на нас, не были виноваты в том, что их всю жизнь кормят ложью, что им внушают ненависть к нам с самого детства, что они искренне верят в то, что мы - зло, а Ханиэль - свет. Я не хочу добавлять их кровь к той пропасти, которая и так разделяет наши миры.

Но это трудно. Очень трудно. Каждый удар, каждая вспышка магии, каждый крик боли - всё это разрывает меня изнутри, потому что я вижу, что мои люди сдерживаются, что они рискуют собой, чтобы не убивать, и что эта битва может быть закончена за минуту, если я разрешу им использовать всю свою силу.

- Каэль! - крик Эстеллы возвращает меня в реальность. Она стоит рядом с Селестой, которая дрожит, прижимая руки к лицу, и её плечи трясутся от рыданий. Вокруг них мелькают тени, кто-то пробегает мимо, едва не задев её плечом, и я понимаю, что медлить нельзя.

Я осторожно хватаю Селесту за руку, другой рукой подхватываю Эстеллу и волоку их к ближайшему укрытию - нише в стене, где когда-то стояла статуя, а теперь здесь пусто и темно. Я толкаю их внутрь, заслоняя собой вход, и тут же поворачиваюсь к Эстелле.

- Ты отвечаешь за неё головой, - говорю я, и мой голос жёсткий, не терпящий возражений. - Если с ней что-то случится, я убью тебя. Даже если ты единственная, кто знает правду о её матери. Даже если ты последняя надежда. Поняла?

Эстелла смотрит на меня без страха, только кивает - коротко, твёрдо, и прижимает Селесту к себе, закрывая своим телом.

- Поняла, Ваше Высочество, - отвечает она, и в её голосе нет и тени сомнения.

Я перевожу взгляд на Селесту. Она плачет - беззвучно, отчаянно, и слёзы текут по её щекам, капают на платье, на руки, которыми она закрывает лицо. Вся её храбрость, вся решимость, с которой она шла сюда, исчезли, осталась только боль и страх, и от этого зрелища у меня разрывается сердце.

Я аккуратно беру её лицо в ладони, большими пальцами вытираю слёзы, и смотрю в эти глаза - такие красивые, такие родные, такие напуганные.

- Всё будет хорошо, солнышко, - шепчу я, наклоняясь к её губам. - Я обещаю. Я вернусь. Жди меня здесь.

Я целую её - нежно, мягко, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могу сказать словами: любовь, надежду, обещание. Она всхлипывает, прижимается ко мне на секунду, и я чувствую, как её пальцы вцепляются в мою рубашку, как она не хочет отпускать, как боится остаться одна.

- Каэль... - шепчет Селеста, и в этом одном слове столько всего, что у меня сжимается горло.

- Я скоро, - произношу я, отрываясь от неё, и шагаю назад, в свет, в шум, в эту безумную, обезумевшую толпу.

Я иду в центр площади, и вокруг меня кипит битва. Мои стражники сражаются с ангелами, и я вижу, как один из них, молодой парень с ещё не обстриженными рогами, отбивается от троих противников, используя только щит и кулаки, потому что я запретил убивать. Другая, женщина с длинными чёрными волосами и шрамами на лице, пускает по земле волну тьмы, которая не убивает, а только сбивает с ног, заставляя ангелов падать и не давая им подняться несколько секунд.

- Отойдите! - кричу я, и мои люди расступаются, давая мне пройти.

Я оказываюсь в самом центре схватки. Ангелы бросаются на меня, и я начинаю бороться - не убивать, только отбрасывать, оглушать, выводить из строя. Я хватаю одного за руку, выворачиваю её, заставляя выронить меч, и швыряю в сторону. Другого ловлю за крыло, тяну, но не ломаю - только отбрасываю назад, чтобы он не мешался. Третьего встречаю ударом в челюсть, и он отлетает в толпу, сшибая с ног ещё нескольких.

- Остановитесь! - снова кричу я, но меня никто не слышии.

Вокруг только ярость, только слепая, бессмысленная ненависть, которая разъедает их изнутри, как кислота. И я понимаю, что они не виноваты. Их всю жизнь учат, что мы - чудовища, что мы хотим уничтожить их свет, что мы - воплощение зла. И сейчас, когда они видят нас на своей земле, в своём святом месте, все эти страхи, все эти установки, вбитые в их головы с детства, вырываются наружу.

Я ударяю ладонью по земле, и передо мной встаёт стена тени - чёрная, непроницаемая, она отделяет меня от толпы, давая передышку. Ангелы бьются в неё, пытаясь прорваться, но тень держится, хотя я чувствую, как она слабеет с каждым ударом.

- Вы не понимаете! - кричу я, обращаясь к ним, к этим сотням лиц, искажённых ненавистью и страхом. - Мы не враги вам! Ханиэль - ваш враг! Он убил её мать! Он обманывал вас все эти годы!

Но они не слушают. Или слушают, но не верят. Потому что вера, вбитая с детства, сильнее любой правды. Потому что признать, что ты всю жизнь служишь лжецу, труднее, чем ненавидеть.

Я вздыхаю, собираясь с силами, и шагаю вперёд, навстречу этой стене ненависти, которая, кажется, вот-вот поглотит меня. Мне нужно продержаться. Нужно защитить Селесту. Нужно найти способ закончить это без крови.

Потому что если я сейчас убью хоть одного из них, мы проиграем. Навсегда.

Я продолжаю бороться.

Каждый удар, каждое движение даётся мне с трудом, потому что я сдерживаю себя, не позволяя силе вырваться наружу. Мои кулаки встречаются с телами ангелов, отбрасывая их назад, но я не вкладываю в удары всю мощь - только столько, чтобы оглушить, чтобы остановить, но не убить. Вокруг меня кипит битва, крики смешиваются с лязгом оружия, и воздух такой плотный от магии и ярости, что, кажется, его можно резать ножом.

Я не замечаю, откуда приходит удар. Только чувствую, как что-то острое, раскалённое вонзается в моё правое плечо, пробивая кожу, мышцы, задевая кость. Боль жгучая, мгновенная, и я шиплю сквозь зубы, чувствуя, как по руке течёт горячая, липкая кровь, пропитывая рубашку, стекая по пальцам и капая на каменные плиты площади.

Это не первая моя рана. За долгие годы войны я привык к боли, к крови, к тому, как тело кричит, когда его рвут на части. Я стискиваю зубы, собираясь развернуться и ответить, наказать того, кто посмел, но внутри меня начинает подниматься знакомая, тёмная волна ярости - та самая, которая делает меня тем, кем я был, та, которую я так долго сдерживал.

Но я не успеваю.

Потому что сквозь шум битвы, сквозь крики, лязг и грохот, я слышу её.

- Каэль!

Голос Селесты полон такого страха, такой боли, что у меня на мгновение останавливается сердце. Этот крик перекрывает всё - и битву, и ярость, и тупую пульсацию в раненом плече. Я резко поворачиваюсь, забыв о нападающем, забыв о боли, забыв обо всём на свете.

Она стоит в нескольких метрах от меня, прямо в центре площади, под открытым небом, под сотнями взглядов. Её лицо залито слезами, глаза - эти прекрасные, серые, туманные глаза - широко раскрыты и смотрят на мою рану с таким ужасом, что у меня всё внутри переворачивается. Селеста выбегает из укрытия, из-под защиты Эстеллы, которая отчаянно тянет её за руку, пытаясь утащить обратно в безопасную нишу, но Селеста стоии как вкопанная, не в силах отвести взгляд от моей окровавленной руки.

- Уходи! - кричу я, делая шаг к ней. - Селеста, уходи отсюда! Немедленно!

Она не двигается. Смотрит на меня, и в её глазах страх, но какой-то другой - не за себя, за меня. Эстелла дёргает её за плечо, что-то кричит, но Селеста не слушает, только смотрит на меня, на кровь, которая течёт по моей руке, и её губы шепчут что-то, чего я не могу разобрать.

Я ускоряю шаг, почти бегу к ней, но не успеваю сделать и трёх шагов, как кто-то сзади со всей силы толкает меня прямо в раненое плечо. Боль такая острая, что перед глазами вспыхивают белые круги, и я шиплю, на секунду прикрывая веки, чтобы справиться с этим взрывом агонии. Кровь брызжет сильнее, пропитывая рубашку до самого низа.

А когда я открываю глаза, я вижу её.

Страх в глазах Селесты исчезает. Он уходит, растворяется, будто его и не было, а на его месте появляется что-то новое - яростное, горячее, всепоглощающее. Это злость. Не та тихая, сдержанная обида, которую я видел в ней раньше, а настоящая, первобытная ярость, такая сильная, что она, кажется, горит в ней, как огонь в сухой траве.

И в этот момент я вижу это.

Её глаза.

Они меняются. Прямо на моих глазах, прямо сейчас, серый, туманный цвет начинает темнеть, наливаться глубиной, становиться насыщеннее, плотнее. Синий. Не просто синий - тот самый, ледяной, пронзительный синий, который я видел в глазах Ханиэля в моменты его гнева. Только у неё он чище, ярче, словно в нём горит не холодная жестокость, а живой, настоящий огонь.

Тот самый оттенок. Доказательство. Правда, которую мы так долго искали.

Я замираю. Не могу пошевелиться, не могу дышать, только смотрю в эти глаза - в глаза моей девочки, в которых теперь плещется свет, принадлежащий только детям Архангела, тот самый свет, который должен выдать Ханиэля, тот самый, который он так старался уничтожить.

Эстелла, которая всё ещё держит Селесту за плечо, тоже замирает. Её рука повисает, глаза расширяются, и она шепчет что-то, чего я не могу расслышать, но что явно молитва или благодарность.

- Солнышко, - выдыхаю я, и мой голос срывается, потому что в этом одном слове всё - и облегчение, и любовь, и благоговение перед тем, что я вижу.

Вокруг нас начинают замечать.

Сначала ближайшие ангелы - те, кто стоит рядом, кто смотрит на Селесту, пытаясь понять, что происходит. Их лица меняются, когда они видят её глаза, когда до них доходит, что этот цвет означает. Кто-то ахает, кто-то отшатывается, кто-то замирает с открытым ртом.

- Это же... - шепчет кто-то из толпы, и его голос разносится над площадью, как удар колокола. - Это цвет Ханиэля... это его цвет...

- Невозможно... - произносит другой голос. - Только у его детей...

- Она его дочь?

- Тогда всё, что говорила старуха... правда?

Шёпот растёт, превращается в гул, а гул - в рёв. Ангелы замирают, перестают драться, опуская оружие, поворачиваясь к Селесте, к её глазам, к этому синему, ледяному, неоспоримому доказательству.

А Селеста стоит, вся дрожащая, но с таким огнём в глазах, что я сам боюсь к ней приблизиться. Она смотрит на толпу, на этих ангелов, которые ещё минуту назад готовы были разорвать нас на части, и в её взгляде нет страха - только презрение и ярость.

- Ну что, довольны?! - кричит она, и её голос разносится над площадью, звонкий и сильный, несмотря на слёзы, которые всё ещё текут по её щекам. - Теперь вы все видите?! Да какие из вас ангелы?! Вы готовы убивать друг друга, поливать кровью святые камни, только потому, что вам сказали, что мы - враги?! Вы даже не попытались услышать правду! Вы даже не захотели подумать!

Она переводит дыхание, и её голос становится тише, но в нём появляется такая боль, что у меня сердце разрывается.

- Мою мать убили, - говорит Селеста, и в её глазах блестят новые слёзы. - Убили за то, что она полюбила не того. Убили за то, что родила меня. И вы все молчали. Вы все верили лжецу. Вы все носили его свет, не зная, что этот свет запятнан кровью.

Толпа замирает. А потом кто-то плачет - женщина в первых рядах, закрыв лицо руками, её плечи трясутся от рыданий. Рядом с ней мужчина сжимает кулаки так, что костяшки белеют, и смотрит на Ханиэля с таким презрением, что, кажется, его взгляд может испепелить.

- Как вы могли? - кричит кто-то из толпы, обращаясь к Ханиэлю. - Как вы могли обманывать нас столько лет?!

- Мы верили вам! - орёт другой. - Мы шли за вами в бой! Мы убивали за вас!

- Убийца!

- Лжец!

- Предатель!

Крики растут, становятся всё громче, всё яростнее. Ханиэль стоит на возвышении, и его лицо белее, чем облака. Он смотрит на толпу, которая ещё минуту назад принадлежала ему, и видит в их глазах то, чего никогда не видел раньше - ненависть. Настоящую, живую, всепоглощающую ненависть, направленную на него.

- Это ложь! - кричит он, и его голос срывается на фальцет, брызги слюны летят в разные стороны. - Это всё ложь! Они подкупили её! Она не моя дочь! Это провокация!

Но никто не слушает. Ангелы уже не верят ему. Они видят цвет её глаз, и этого достаточно. Сомнения, которые копились годами, которые они подавляли в себе, боясь признаться даже самим себе, вырываются наружу, и эта волна ярости поднимается и накрывает площадь.

Несколько ангелов, самых отчаянных, самых яростных, бросаются вверх, прямо на Ханиэля. Один хватает его за одежду, другой замахивается, третий что-то кричит, перекрывая общий гул.

- Остановитесь! - кричу я, и мой голос звучит громче, чем я ожидал. - Остановитесь, я сказал!

Толпа замирает. Ангелы поворачиваются ко мне, и я вижу в их глазах не только ненависть к Ханиэлю, но и растерянность - они не знают, что делать дальше, кому верить, кого слушать.

Я подаю знак своим стражникам. Они мгновенно окружают Ханиэля, оттесняя разъярённых ангелов, и берут его под стражу. Архангел пытается вырваться, сыпит проклятиями, обещает нам всем муки вечные, но его держат крепко, и скоро его голос затихает в отдалении, когда его уводят с площади.

- Он будет ждать приговора в темнице, - говорю я, обращаясь к толпе. - Справедливого приговора. Вы все будете свидетелями. Вы все узнаете правду до конца.

Ангелы молчат. Кто-то кивает, кто-то плачет, кто-то просто стоии, не в силах осознать, что их мир только что рухнул.

А я поворачиваюсь к Селесте.

Она стоит, вся дрожащая, бледная, с глазами, в которых всё ещё горит тот самый синий оттенок, но теперь он начинает угасать, уступая место обычному серому цвету. Слёзы текут по её щекам, но она не плачет - она смотрит на меня, и в её взгляде столько любви, столько облегчения, что у меня перехватывает дыхание.

Я шагаю к ней, прижимаю к себе, не обращая внимания на боль в плече, на кровь, которая пачкает её платье. Селеста обвивает руками мою шею, уткыкается лицом в грудь, и я чувствую, как она дрожит, как её сердце колотится где-то у самого горла.

- Мы справились, - шепчу я, целуя её в макушку, в лоб, в щёки, в уголки губ. - Ты справилась, солнышко. Ты смогла. Ты самая сильная, самая храбрая, самая...

Она поднимает голову, и её глаза - уже серые, но всё ещё влажные от слёз - смотрят на меня.

- Я люблю тебя, - шепчет она, и эти слова громче любых криков, сильнее любой магии, важнее всей правды на свете.

Она целует меня, и я забываю о боли, о крови, о толпе вокруг. Сейчас только её поцелуй - солёный от слёз, тёплый, живой, обещающий, что всё будет хорошо. Что мы выстоим. Что мы вместе.

Вот и подошла история наших Каэля и Селесты к концу💔. Конечно, больно это осознавать, но не волнуйтесь, впереди вас ещё ждёт Эпилог и Бонусная глава❤️‍🔥.