Прошлое и Будущее

Селеста

Сознание возвращается медленно.

Сначала просто ощущение – я есть, я существую. Потом – боль. Слабая, ноющая, где-то внизу живота. Не острая, не страшная, просто напоминание: что-то случилось.

Я пытаюсь пошевелиться. Тело слушается плохо, будто налитое свинцом.

Где я?

Я прислушиваюсь к себе, к тому, что вокруг. Тишина. Не полная, где-то далеко, за стенами, слышатся приглушённые звуки, шаги, голоса. Но здесь, рядом, тихо. И тепло. И пахнет... Каэлем.

Гарь, металл, дым и что-то ещё, глубокое, тёмное, родное. Его запах. Я в его комнате.

А потом на меня наваливается.

Воспоминания хлещат лавиной, сбивая дыхание, заставляя сердце биться быстрее. Сад. Письмо. Дорога. Звуки битвы. Запах крови. Стрела. Боль. Падение. И... тёплые руки. Кто-то поймал меня, кто-то прижал к себе.

Я пытаюсь повернуть голову и тихо стону – каждое движение даётся с трудом.

Рядом что-то скрипит. Кресло. Кто-то сидит рядом.

Я прислушиваюсь. Тяжёлое, уставшее, прерывистое дыхание даже во сне. Его дыхание.

– Каэль... – зову я тихо, хрипло, едва слышно.

Дыхание обрывается. Кресло скрипит резко, раздаются быстрые шаги, и через секунду его руки уже на мне – осторожно, почти благоговейно, на моём лице, на плечах, будто он проверяет, что я жива.

– Селеста! Солнышко! – голос Каэля дрожит, срывается, в нём столько всего, что у меня сжимается сердце. – Ты очнулась! С тобой всё в порядке? Больно? Где болит? Сказать лекарю?

Он говорит быстро, сбивчиво, не давая мне ответить. Его пальцы гладят мои щёки, лоб, волосы – осторожно, будто я сделана из хрусталя. Я чувствую это прикосновение каждой клеточкой, и оно отзывается чем-то глубоко внутри.

Но в горле пересохло так, что язык прилипает к нёбу.

– Воды... – шепчу я.

Каэль отпускает меня на секунду, я слышу быстрые шаги, звон стакана, плеск воды – и тут же он возвращается. Его рука осторожно приподнимает мою голову, поддерживая за затылок, и холодный край стакана касается моих губ.

Я пью маленькими глотками. Вода прохладная, чистая, живая. Она растекается по пересохшему горлу, возвращая силы.

Каэль держит меня всё это время. Его рука на моём затылке такая тёплая, такая осторожная. Я чувствую, как дрожат его пальцы.

Я допиваю воду, и он убирает стакан. Опускает мою голову обратно на подушку, но не отходит. Я слышу его дыхание совсем рядом.

Его пальцы находят мою руку, берут её, сжимают осторожно. И большой палец начинает гладить по костяшкам. Медленно, успокаивающе, как он делал всегда, когда я волновалась. Этот жест такой знакомый, такой родной, что на глаза наворачиваются слёзы.

– Сейчас твоё состояние в порядке, солнышко, – тихо говорит Каэль. Голос хриплый, уставший, но такой нежный, каким я помню его только в самые лучшие моменты. – Ничего жизненно важного не задето. Лекарь сказал, что ты поправишься. Но я... я так испугался.

Он сжимает мою руку крепче, будто боится, что я выскользну.

– Боже, я был готов умереть с тобой. Если бы... если бы ты не выжила, я бы ушёл вслед за тобой. Правда. Я не смог бы без тебя.

Я слушаю, и внутри всё переворачивается. Но обида, та самая, что сидит в сердце колючкой, не даёт просто растаять.

Я убираю руку. Медленно, но заметно.

– Зачем? – спрашиваю я слабо, хрипло. – Зачем ты это говоришь? Ты сам позвал меня в это место. Знал, что там идёт война. Знал и позвал.

Он замирает. Я слышу, как перестало быть слышно его дыхание на секунду. А потом он выдыхает, и в этом выдохе столько боли.

– Солнышко, – произносит он тихо, и я слышу в его голосе улыбку. Грустную, но улыбку. – Я ничего не писал. Но я бежал к тебе. Я уже шёл к тебе, чтобы умолять о прощении. А потом увидел, как ты падаешь.

Я нахмуриваюсь, не понимая.– Но письмо... я нашла письмо в саду. От тебя. Там было написано...

– Ханиэль, – перебивает он, и в его голосе мелькает знакомая, холодная сталь. – Это он. Он узнал о нашей... ссоре. Кто-то донёс, наверное, или сам почуял. И решил использовать. Написал письмо от моего имени. Заманил тебя туда.

Я замираю.

В голове всё смешивается. Ханиэль. Письмо. Ловушка. Он хотел, чтобы я погибла. Чтобы Каэль потерял меня. Чтобы...

Я чувствую, как по щеке катится слеза. От обиды? От облегчения? Я не знаю.

Но внутри, глубоко, шевелится что-то тёплое. Он не писал. Он не звал меня на смерть. Он шёл ко мне сам, чтобы просить прощения.

Я чувствую, как его пальцы касаются моей щеки, осторожно вытирая слезу.

– Селеста, – говорит Каэль тихо, и голос его дрожит. – Пожалуйста, прости меня. Я знаю, это слово ничтожно. Я знаю, что заслужил твою ненависть. Но я готов искупать свою вину вечно. Каждый день, каждую минуту, каждую секунду. Только дай мне шанс.

Я молчу. Слёзы текут по щекам, и я не могу их остановить.

– Те слова, что я сказал тогда... – продолжает он, и его голос срывается. – Это всё враньё. Глупое, ничтожное, подлое враньё. В тебе есть, что любить. Всё. Твои глаза, даже если они не видят. Твои губы. Твой смех. Твои волосы. Твоя улыбка. Твои руки, которые сажают цветы. Твой голос, когда ты зовёшь меня по имени. Твоё упрямство. Твоя доброта. Твоя слепота, в которой ты видишь больше, чем все зрячие вместе взятые.

Слёзы текут уже ручьём. Я не могу их остановить.

– Я люблю тебя, – шепчет он, и я ощущаю, как его губы прижимаются к моим пальцам. – Люблю так, что без тебя не дышу. Люблю так, что готов сжечь весь этот мир за твою улыбку. Я знаю, что ранил тебя. Знаю, что сломал что-то важное. И сам себя за это не прощу, даже если ты простишь. Я готов умолять тебя. Хочешь, я встану на колени? Прямо здесь, сейчас. Буду стоять день, два, неделю. Только... не уходи. Пожалуйста, я не смогу без тебя.

Каэль замолкает. Я слышу его частое и неровное дыхание, будто он сам еле сдерживает слёзы.

Я молчу долго, очень долго. Собираю мысли, чувства, силы, а потом произношу:

– Я не прощаю.

Он замирает. Я чувствую, как его рука, держащая мою, становится неподвижной. Как перестало быть слышно его дыхание, как будто он превратился в камень.

Я продолжаю:

– Пока не прощаю. Но... я даю тебе шанс. Твои слова всё ещё сидят в моём сердце. Они ранят меня каждый раз, когда я вспоминаю. Я не могу просто взять и забыть.

Каэль выдыхает. Так сильно, будто всё это время не дышал. Я чувствую, как его губы снова прижимаются к моей руке – он целует каждый палец, быстро, жадно, не веря.

– Спасибо, – шепчет он, и в его голосе слышны слёзы. – Спасибо, солнышко. Спасибо. Я каждый день, каждую минуту буду доказывать тебе, что те слова были ложью. Что я люблю тебя. Что ты – всё для меня. Я люблю тебя, солнышко.

Я слабо улыбаюсь. Сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь всё.

Он снова целует мою руку. А потом осторожно, боязливо, будто спрашивая разрешения, наклоняется – я ощущаю его дыхание на своём лбу – и целует меня. Нежно, трепетно, как самое дорогое, что у него есть.

Я закрываю глаза и позволяю себе просто быть. Быть здесь, с ним, в этой комнате, зная, что впереди ещё много боли, много разговоров, много слёз. Но зная и другое – он здесь, он не уйдёт. И я, кажется, тоже.

***

Каэль

Война не отступает. Наоборот – она разгорается с новой силой, становится жёстче, злее, кровопролитнее. Ханиэль, узнав, что его план провалился, что Селеста выжила, озверел. Его отряды атакуют каждый день, каждый час, каждую минуту. Они лезут напролом, не считаясь с потерями, лишь бы прорваться, лишь бы добраться до моего замка, лишь бы закончить то, что начали.

Но мне плевать.

Всё, что имеет значение, здесь. В нашей спальне. В этой кровати.

Каждое утро я уходил на войну. Сражался, убивал, командывал. Я был беспощаден, холоден, жесток. Я не щадил никого. Каждый ангел, попадавшийся мне на пути, умирал, каждый, кто носил белые одежды и свет в груди, падал от моей руки. Я не чувствовал ничего, кроме глухой, тяжёлой ярости. Они хотели убить её. Они стреляли в неё. Они забрали бы её у меня, если бы я не успел.

За это они платили своими жизнями. Сотнями. Тысячами.

Но как только битва заканчивалась, как только последний враг падал или отступал, я бежал обратно. Сбрасывал окровавленную одежду, мылся, чтобы не пахнуть смертью, и шёл к Селесте.

И каждый вечер, когда я входил в нашу комнату, она поворачивала голову на звук шагов. И каждый раз на её лице появлялось то самое выражение – она ждала. Она всё ещё была здесь. Она всё ещё давала мне шанс.

Я не торопил, не давил, не требовал.

Я просто был рядом.

Я научился молчать, когда ей нужно было молчать. Сидеть рядом, держать за руку, гладить по волосам, не говоря ни слова. Я слушал её дыхание, её редкие слёзы, её тихие вопросы. Я отвечал, когда она спрашивала, утешал, когда она плакала. Рассказывал о своём дне – без подробностей, без крови, только то, что можно было сказать, не пугая.

Я проводил с ней каждую свободную минуту. Мы сидели в саду, она сажала новые цветы, а я смотрел на неё. Мы ели вместе – я заставлял её есть больше, потому что она всё ещё была слаба после ранения. Мы просто лежали в кровати – я обнимал её со спины, прижимая к себе, чувствуя, как её дыхание становится ровным, как она засыпает в моих руках.

Каждую ночь, как и обещал. И дело не столько в обещании, сколько в желании быть рядом каждую секунду, видеть, что она рядом со мной, жива. Что она не закрылась, не отстранилась, что все ещё...любит. Любит меня. Звучу, как влюбленный подросток, но мне жизненно необходимо подтверждение ее чувств ко мне всякий раз.

Я прижимал её к себе за талию, вдыхал запах её волос, чувствовал тепло её тела, и внутри разливалось что-то такое... такое правильное, такое нужное.

Но иногда... чёрт возьми, иногда мне хотелось большего.

Иногда, когда она улыбалась – той самой, настоящей улыбкой, которая появлялась всё чаще, – мне хотелось схватить её, прижать к себе так сильно, чтобы она почувствовала каждую клеточку моего тела, и целовать, целовать, целовать, пока не кончится воздух.

Иногда, когда она засыпала у меня на плече, доверчивая и тёплая, мне хотелось перевернуть её к себе, впиться в губы и сказать, как сильно я по ней скучал. Как сильно я хочу её. Как сильно я нуждаюсь в ней.

Но я сдерживался.

Потому что она ещё не простила. Потому что её раны – не те, что на теле, а те, что в душе – ещё не зажили. Потому что если я сейчас сорвусь, если поддамся своим желаниям, я могу сломать всё снова.

Поэтому я просто лежал и сжимал зубы. Дышал глубоко, считал про себя, думал о чём угодно, только бы не сделать то, что потом не смогу исправить.

А она спала. Доверчивая, родная. И самое главное – моя. Ведь как бы все не складывалось, но мы связаны. Цепями и лентами. Судьбой. Одной на двоих.

Днём, на войне, я срывался на врагах. Каждый ангел, каждая тварь в белых одеждах платила за то, что я не мог прижать её к себе так, как хотел. За каждую ночь, проведённую в сдерживании себя. За каждую секунду, когда я нуждался в ней, но не мог взять.

Я убивал их с холодной, расчётливой жестокостью. Без жалости, без сомнений, без пощады.

Потому что каждый из них, будь у них шанс, убил бы её. Потому что они уже пытались, потому что из-за них она чуть не умерла у меня на руках.

За это они платили.

А вечером я возвращался домой. Мылся, смывал кровь и шёл к ней. Садился рядом, брал за руку и просто был.

Потому что она стоила каждого убитого ангела. Каждой капли крови. Каждой секунды этого ада.

Она стоила всего.

***

Вечер тихий, настолько тихий, что даже война за стенами замка, кажется, решила сделать паузу. За окнами багровое солнце Ада медленно опускается за горизонт, окрашивая небо в глубокие, тяжёлые цвета запёкшейся крови, и где-то далеко, на границах, всё ещё гремят битвы, но сюда, в наши покои, эти звуки не доходят. Здесь спокойно, здесь тепло, и здесь она – моё солнышко, моя Селеста, моя жизнь.

Я полулежу на кровати, прислонившись спиной к резному изголовью, а Селеста лежит у меня на груди, устроившись так уютно и доверчиво, что у меня каждый раз сердце замирает от этой простой, бесценной близости. Её голова покоится в ложбинке между моих ключиц, светлые волосы рассыпаются по моей рубашке мягкими волнами, и я чувствую, как она дышит – ровно, спокойно, размеренно, словно маленький зверёк, наконец-то нашедший безопасное убежище.

В одной руке я держу книгу, какую-то старую, потрёпанную, из тех, что Селеста попросила принести из библиотеки. Обычные земные сказки про любовь, про приключения, про то, чего не бывает в нашем жестоком мире, но она любит, когда я читаю вслух. Говорит, что мой голос успокаивает её, что в нём она чувствует себя защищённой, и ради этого я готов делать это ей хоть тысячу лет подряд.

Я читаю, а второй рукой глажу её по волосам – медленно, перебирая шёлковые пряди пальцами, массируя кожу головы, наслаждаясь каждым мгновением этой тишины. Иногда Селеста вздыхает, и тогда я замираю, боясь неосторожным движением потревожить её, а иногда она прижимается ко мне чуть крепче, и у меня сердце останавливается от переполнявшей меня нежности.

Всё хорошо. Впервые за долгое, очень долгое время – просто хорошо, спокойно, правильно.

В дверь стучат.

Звук врывается в тишину резко, громко, разрывая покой, как удар ножа разрезает тонкую ткань. Я чувствую, как Селеста вздрагивает всем телом – мгновенно, рефлекторно, будто от электрического разряда. Её руки, лежавшие у меня на груди, сжимаются в кулаки, пальцы впиваются в ткань рубашки, дыхание перехватывает, и она замирает, превратившись в комок напряжения.

Я и сам напрягаюсь до предела. Моя тень у стены дёргается, готовая в любой момент принять любую форму, защитить, уничтожить любого, кто посмеет войти. Но кто посмел нарушить наш покой? Кто посмел потревожить её?

Я не позволяю страху и ярости взять верх. Сначала – Селеста. Всегда сначала Селеста.

Я прижимаю её к себе крепче, рукой обнимаю за плечи, чувствуя, как её сердце колотится где-то у самого моего локтя. Наклоняюсь к её виску и целую – нежно, мягко, стараясь передать этим поцелуем всё, что не могу сказать словами: что я здесь, что я рядом, что никто и никогда не посмеет её тронуть.

– Не бойся, солнышко, – шепчу я одними губами прямо в её кожу, вдыхая знакомый, родной запах её волос. – Я здесь. Я никуда не уйду. Никто тебя не тронет.

Селеста судорожно выдыхает, всем телом расслабляясь в моих руках. Но напряжение не уходит до конца, я чувствую это каждой клеткой, каждой мышцей её тела.

Я поднимаю голову, поворачиваюсь к двери и бросаю коротко, холодно, не терпящим возражений тоном:

– Входи.

Мой голос меняется мгновенно, будто внутри меня щёлкнул невидимый переключатель. То, что секунду назад было мягким, тёплым, полным нежности, превращается в сталь, в лёд, в хищный рык Короля Преисподней.

Дверь медленно, очень медленно открывается. На пороге стоит слуга – молодой парень, бледный, с трясущимися руками и выпученными от страха глазами. Он переводит взгляд с меня на Селесту, с Селесты на меня, и никак не решается переступить порог.

– В... ваша Ть...ма, – заикаясь, выдавливает он, и каждое слово даётся ему с видимым трудом, – к вам какая-то же...

Он не договаривает.

Потому что из-за его спины, мягко, но настойчиво отодвинув перепуганного парня в сторону, в комнату входит женщина. Нет, не женщина – старушка. Маленькая, низенькая, чуть сгорбленная грузом прожитых лет, она двигается с удивительным для её возраста достоинством. На ней простое, но очень добротное платье глубокого синего цвета, с длинными рукавами и высоким воротником, какие носили в старые времена. Седые, как первый снег, волосы аккуратно убраны под накрахмаленный чепец, а морщинистые руки сжимают небольшую поношенную сумочку.

Но самое главное, что я замечаю сразу – её глаза. Они не злые, не холодные или расчётливые, не горят фанатичным огнём, как у многих ангелов. В них что-то совсем иное – тёплая, мудрая глубина, спокойное достоинство и какая-то невероятная, почти осязаемая доброта, от которой у меня внутри что-то дрогнет, хотя я и не подаю виду.

Я мгновенно вскакиваю с кровати, одно резкое, пружинистое движение, и я уже стою на ногах, заслоняя собой Селесту, закрывая её от возможной угрозы собственным телом. Моя тень возвышается до самого потолка, разрастается, принимает угрожающие очертания, готовая в любую секунду обрушиться на любого, кто посмеет сделать хоть одно опасное движение в сторону моей девочки.

– Ты кто такая? – мой голос звучит сталью, режущей лёд, без единой нотки той нежности, что была в нём всего минуту назад. Только холод, только угроза, только готовность убивать.

Старушка не пугается, даже не вздрагивает. Она спокойно, с каким-то удивительным достоинством смотрит на меня, на мою бушующую тень, на мои горящие адским пламенем глаза и не отшатывается, не бледнеет, не дрожит. Только чуть заметно, едва-едва, уголки её губ приподнимаются в тёплой, доброй улыбке.

– Здравствуйте, Ваша Тьма, – говорит она ровным, спокойным голосом, в котором нет и тени страха. – Я пришла к вам не со злом, поверьте. Меня зовут Эстелла, и когда-то, очень давно, я была служанкой... Серафимы Лайлы.

Время останавливается.

Эти слова повисают в воздухе, тяжёлые, как надгробные плиты, как камни, падающие в бездонную пропасть. Серафима Лайла. Мать Селесты. Та, чьё имя под запретом в Раю. Та, чья смерть остаётся тайной за семью печатями. Та, о которой моя девочка думает каждый день, каждую ночь, каждую свободную минуту.

Я замираю, не в силах пошевелиться. В голове проносятся тысяча мыслей, вопросов, подозрений. Служанка Лайлы? Но ведь всем известно, что все служанки исчезли вместе с ней, что никто не выжил, что не осталось ни одной живой души, способной рассказать правду!

А потом я чувствую её.

За моей спиной Селеста резко встаёт. Я слышу, как скрипит кровать, как сбивается её дыхание, как она делает шаг вперёд, к моей спине, и в этом шаге столько отчаянной, жадной потребности узнать правду, что у меня сердце разрывается.

Я мгновенно разворачиваюсь к ней, ловлю за талию, прижимаю к себе так крепко, как только могу, чувствуя, как она дрожит мелкой, противной дрожью, как её руки вцепляются в мою рубашку, как пальцы белеют от нечеловеческого напряжения.

– К... Каэль, – выдыхает она, и её голос срывается, ломается, рассыпается на осколки, – о чём она говорит? Кто это? Кто она такая?

Лицо Селесты белее мела, губы трясутся, а из-под повязки, закрывающей невидящие глаза, текут слёзы – крупные, частые, бесконечные. Она ничего не может видеть, но она слышаит. Слышит имя своей матери. И это имя разрывает её на части, выворачивает душу наизнанку, заставляет захлёбываться болью, которая не отпускает её всю жизнь.

Я прижимаю её крепче, одной рукой обнимая за талию, а второй взяв за подбородок, заставляя повернуться ко мне – туда, где мои глаза, даже если она не может их видеть, она ощущает мой взгляд, мою любовь, мою готовность защитить её от всего мира.

– Тише, солнышко, – произношу я мягко, возвращая в голос всю нежность, на которую только способен. – Тише, моя родная. Сейчас мы всё узнаем, обещаю тебе. Я с тобой, я рядом, я никуда не уйду и никому не дам тебя обидеть.

Она кивает, судорожно сглатывая слёзы, и вцепляется в меня ещё крепче, будто я единственный якорь в этом мире, способный удержать её от падения в бездну.

Я поднимаю взгляд на старуху. Холодный, тяжёлый, не сулящий ничего хорошего, если она посмеет обмануть.

– Как я могу тебе верить? – спрашиваю я ледяным тоном. – Всем известно, что вместе с матерью Селесты исчезли и все её служанки. Все до единой. Никто не выжил. Откуда ты взялась и почему мы должны верить хоть одному твоему слову?

Эстелла не обижается на мой тон, не пугается, не пытается оправдываться. Она медленно, с достоинством истинной аристократки, лезет в свою потрёпанную сумочку и через несколько секунд протягивает мне что-то на раскрытой ладони.

Медальон.

Старый, потёртый, явно видавший лучшие времена, но когда-то, без сомнения, очень дорогой. На нём искусно выгравирован символ – ангельские крылья, изящно переплетённые с полевыми цветами. Точно такой же символ я видел в древних книгах, в тех разделах, где описывался быт высших ангельских семей. Это знак принадлежности, знак служанок, знак тех, кто имел право служить самым знатным родам Рая.

Я беру медальон, верчу в руках, взвешиваю на ладони. Тяжёлый, настоящий, древний. Слишком старый и слишком настоящий, чтобы быть подделкой.

– Допустим, – говорю я, возвращая медальон хозяйке. – Допустим, я поверю, что ты та, за кого себя выдаёшь. Но зачем ты здесь? Что тебе нужно? Чего ты хочешь от нас?

Эстелла прячет медальон обратно в сумочку, поднимает на меня свои удивительно добрые глаза и улыбается той самой тёплой, мудрой улыбкой, от которой у меня внутри снова что-то дрожит.

– Я знаю причину смерти Серафимы Лайлы, – говорит она просто, будно сообщает погоду за окном.

Я замираю, поражённый этими словами как громом.

Смерть матери Селесты. Та самая тайна, которую никто не знает, которая скрыта за семью печатями, за ложью высших ангелов, за молчанием всех, кто мог бы проговориться. Которую сама Селеста пытается раскрыть столько лет, столько долгих, мучительных лет.

А за моей спиной раздаётся резкий, судорожный вдох. Руки Селесты вцепляются в мою одежду с такой нечеловеческой силой, что я слышу, как трещит ткань.

– Каэль... – её голос тихий, почти неслышный, но в нём звучит столько всего сразу – страх, надежда, отчаяние, боль, и ещё что-то, чему я не могу подобрать названия. – Каэль! Что это значит?! Что она говорит?! О чём она?!

Я разворачиваюсь к ней, беру её лицо в свои ладони, заглядываю в невидящие глаза под мокрой от слёз повязкой. Селеста дрожит так сильно, что, кажется, вот-вот рассыплется на части, губы её трясутся, по щекам непрерывным потоком текут слёзы.

– Селеста, – говорю я тихо, но очень твёрдо, глядя прямо на неё, даже зная, что она не видит моего взгляда. – Ты хочешь услышать, что она скажет? Только честно, солнышко, только правду. Если нет – я выгоню её сию же секунду, и мы больше никогда о ней не услышим. Никто не заставит тебя слушать то, что ты не хочешь слышать. Решай сама.

Она закусывает губу, зажмуривается – я вижу, как под повязкой дрожат веки, как она борется сама с собой. Ей страшно, невероятно страшно узнать правду, потому что правда может оказаться слишком ужасной, слишком невыносимой.

Но я вижу и другое. Глубоко внутри, под этим страхом, горит жажда – жадная, неутолимая потребность знать. Понять наконец, почему её мать погибла. Узнать имя того, кто лишил её матери.

– Но... – шепчет Селеста, и голос дрожит, как натянутая струна, – а что если она действительно знает? Настоящую правду? Ту, которую я искала всю жизнь? Ту, о которой никто никогда не говорил?

Я киваю, поглаживая большим пальцем её мокрую щёку, вытирая бесконечные слёзы.– Тогда мы выслушаем её? Вместе?

Она медлит всего секунду. Одну-единственную бесконечную секунду, в которую, я знаю, в её душе решается судьба всей её жизни. А потом кивает. Робко, неуверенно, но кивает.

Я наклоняюсь и целую её в щеку, показывая всю свою любовь, всю поддержку, всё обещание быть рядом, что бы ни случилось дальше.

– Хорошо, солнышко. Тогда мы слушаем. Вместе.

Я поворачиваюсь к старухе. Медленно, плавно, ни на секунду не выпуская Селесту из объятий, не переставая чувствовать её дрожь, её страх, её надежду. И когда мой взгляд снова падает на Эстеллу, в нём не остаётся ничего человеческого – только сталь, только холод, только ледяное обещание мучительной смерти, если она посмеет обмануть.

– Говори, – приказываю я, и голос мой режет воздух, как хорошо заточенный клинок. – Но если то, что ты скажешь, окажется ложью... если ты пришла сюда, чтобы ранить её снова, чтобы обмануть, чтобы использовать её боль... тебе лучше не знать, что я с тобой сделаю. Клянусь всеми кругами ада, ты будешь умолять о смерти тысячу лет, прежде чем я позволю тебе умереть.

Тишина, повисшая в комнате после моих слов, такая густая, такая тяжёлая, что, кажется, её можно резать ножом.

Но Эстелла смотрит на меня без страха, без ужаса. Без тени той паники, которую я привык видеть в глазах своих врагов. Она только кивает – спокойно, с каким-то удивительным достоинством – и говорит:

– Я расскажу всё, Ваше Высочество. Всю правду, без утайки, без лжи. Эта девочка имеет право знать, что случилось с её матерью на самом деле. Я ждала этого момента много лет.

Она переводит взгляд с меня на Селесту, и в её глазах мелькает что-то такое тёплое, такое материнское, что у меня внутри колит.

– Я расскажу всё по порядку, – начинает она спокойным, ровным голосом, в котором нет ни суеты, ни страха, только тихая, усталая печаль. – С самого начала. Вы должны знать правду, дитя моё. Вы заслужили её.

Эстелла делает паузу, собираясь с мыслями, а я чувствую, как Селеста дрожит в моих объятиях, как её пальцы впиваются в мою рубашку, как сердце колотится где-то у самого горла.

– Я была служанкой Серафимы Лайлы с самого её рождения, – продолжает Эстелла, и в её голосе звучит мягкая, светлая грусть. – Я помню её ещё младенцем, помню, как она росла, как превращалась в прекраснейшую из ангелов. Но не красота её была главным, нет. Главным было её сердце. Оно было таким огромным, таким добрым, таким наполненным любовью, что его хватало на всех вокруг.

Я чувствую, как Селеста вздрагивает, как по её щекам текут новые слёзы, тёплые и частые. Она прижимается ко мне крепче, и я обнимаю её ещё сильнее, одной рукой гладя по спине, пытаясь успокоить, хотя сам внутри замираю в напряжённом ожидании.

– Лайла любила всех, – продолжает старушка, и ее голос звучит тихо, но каждое слово отдаваётся в комнате, как удар колокола. – Она помогала каждому, кто обращался к ней, не делая различий между высшими ангелами и простыми слугами. Она могла часами сидеть с больными, утешать плачущих, находить слова для отчаявшихся. Её называли Светоносной, и это было правдой, она действительно несла свет, настоящий, живой, а не тот холодный, казённый свет, которым так гордится Рай.

Слёзы Селесты капают мне на рубашку, прожигая ткань, и я чувствую, как она беззвучно плачет, как её плечи трясутся от рыданий, которые она пытается сдержать.

Эстелла вздыхает, и в этом вздохе столько боли, сколько не вместила бы никакая книга.

– А потом, когда Лайла выросла и стала совсем взрослой, когда у неё уже родилась старшая дочь, Ариэль... в её жизни появился он. Ханиэль.

Я замираю.

Селеста перестаёт дышать. Я чувствую это, её грудная клетка застывает, ни движения, ни вздоха, только бешено колотящееся сердце.

– Что? – шепчет Селеста одними губами, но я слышу.

– Он был тогда не тем, кем стал сейчас, – продолжает Эстелла, и голос её дрожит впервые за весь рассказ. – Молодой, красивый, полный амбиций, но при этом умеющий быть нежным, умеющий говорить такие слова, от которых тает самое холодное сердце. Он увидел Лайлу и... потерял голову. Она тоже. Они стали встречаться тайно, потому что... потому что у Ханиэля уже была жена.

Селеста судорожно вздыхает, и я прижимаю её к себе так крепко, как только могу, боясь, что она упадёт, что просто не выдержит этого потока правды, обрушившегося на неё.

– Жена? – переспрашиваю я, и мой голос звучит хрипло, глухо. Мне самому нужно время, чтобы переварить услышанное. – Где она сейчас? Что с ней?

Эстелла качает головой, и в её глазах мелькает тень старой, давно похороненной боли.

– Не всё сразу, Ваше Высочество, – произносит она мягко, но твёрдо. – Позвольте мне рассказать по порядку. Это важно – услышать всё именно так, как оно было.

Я киваю, сжимая челюсти, и она продолжает:

– Они встречались почти год. Ханиэль клялся ей в вечной любви, обещал, что оставит жену, что они будут вместе всегда, что никто не узнает до тех пор, пока он не будет готов объявить об этом открыто. Лайла верила ему. Она была чиста сердцем, она не умела видеть зло в других, особенно в том, кого любила.

Старушка замолкает на мгновение, и в этом молчании чувствуется такая глубина печали, что мне становится трудно дышать.

– А потом Лайла поняла, что... что ждёт ребёнка.

Тишина.

Абсолютная, звенящая тишина, в которой слышно только, как бьётся моё собственное сердце – гулко, тяжело, оглушительно.

– Что? – выдыхает Селеста, и в этом одном слове столько всего – неверие, ужас, отчаяние. – Как? Он... он мой отец?

Эстелла смотрит на неё с такой бесконечной жалостью, с такой материнской нежностью, что у меня самого сердце разрывается.

– Да, дитя моё, – тихо говорит она. – Ханиэль – твой отец.

Селеста замирает. Вся, целиком, превратившись в камень в моих руках. Я ощущаю, как она перестаёт дышать, как перестаёт дрожать, как будто сама жизнь остановливается в ней на мгновение.

– Продолжай, – хрипло я, потому что кто-то должен говорить, потому что если я замолчу, то просто заору бы от той боли, что вижу в лице моей девочки.

Эстелла кивает и продолжает, и голос её звучит ровно, хотя я вижу, как дрожат её руки:

– Когда Лайла поняла, что беременна, она пришла к Ханиэлю. Думала, он обрадуется, думала, что это станет тем самым толчком, который заставит его наконец объявить об их отношениях открыто. Но... он не обрадовался.

Она снова замолкает, собираясь с силами.

– Он разозлился. Сказал, что это катастрофа, что это разрушит всё, что он строил, что его жена не простит, что Совет не простит, что Рай не простит. Он потребовал, чтобы она... избавилась от ребёнка.

Я чувствую, как Селеста содрогается в моих руках, и сжимаю её крепче, не давая упасть в ту пропасть, которая разразилась перед ней.

– Лайла отказалась, – продолжает Эстелла, и в её голосе звучит гордость. – Она сказала, что скорее умрёт, чем убьёт своё дитя. И она ушла от него. Спряталась. Уехала в дальний уголок Рая, где её никто не знал, где она могла родить тебя, дитя моё, в тишине и покое.

По щекам Селесты текут слёзы – бесконечные, горькие, молчаливые. Она не издаёт ни звука, только смотрит куда-то в пустоту своими невидящими глазами, и это молчание страшнее любых криков.

– Она родила тебя и была счастлива, – голос Эстельы дрожит. – Она назвала тебя Селестой, что значит «небесная». Она говорила, что ты - её единственное настоящее сокровище, единственный свет в её жизни после всего, что случилось. Она ни разу не пожалела о своём выборе. Ни разу.

Старушка вытирает набежавшую слезу и продолжает:

– Но в Раю невозможно спрятаться навсегда. Одна служанка, болтливая и глупая, проговорилась. Слухи поползли, и через какое-то время они достигли ушей Ханиэля. Он узнал, что у него есть дочь. И он... он пришёл в ярость.

Голос Эстеллы становится твёрже, в нём появляются стальные нотки:

– Он не мог простить Лайле того, что она ослушалась. Не мог простить, что его тайна может выплыть наружу. Не мог простить, что у него есть незаконнорождённый ребёнок – доказательство его измены, его слабости, его греха. Это могло разрушить всё. Его карьеру. Его репутацию. Его место в Совете.

Она делает глубокий вдох.

– И он решил избавиться от проблемы. Навсегда.

Тишина в комнате становится абсолютной.

– Он пришёл сам. Лично. Ночью, когда все спали. Я видела это – я пряталась в чулане, когда услышала шум. Он ворвался в покои Лайлы, и я слышала их разговор. Он кричал на неё, обвинял в том, что она разрушила его жизнь, что она специально родила ребёнка, чтобы шантажировать его. Она плакала, умоляла, говорила, что никогда не хотела ему зла, что она просто хотела сохранить жизнь своему дитя. А потом... потом он ударил её.

Эстелла закрывает глаза, и по её морщинистым щекам текут слёзы.

– Своим святым светом. Тем самым, которым он гордится, которым прикрывает свою жестокость. Он выжег её изнутри. Прямо на моих глазах. Она упала и больше не встала.

Селеста всхлипывает, громко, отчаянно, и я прижимаю её к себе, чувствуя, как она бьётся в моих руках в беззвучных рыданиях.

– А потом он приказал убить всех слуг, – голос Эстеллы становится глухим, безжизненным. – Всех, кто мог видеть или слышать что-то. Их убивали одного за другим. Я выжила только потому, что успела спрятаться в тайном ходе, о котором знала только я и Лайла. Я просидела там трое суток, боясь дышать, боясь шелохнуться, пока они обыскивали дом. А потом, когда всё стихло, я сбежала.

Она открывает глаза и смотрит на нас.

– С тех пор я пряталась. Менялись обличья, скрывалась в самых дальних уголках, никому не доверяла, ни с кем не говорила. За то время и жена от него ушла. А я ждала. Ждала момента, когда смогу рассказать правду. И вот я здесь.

Она замолкает.

И в комнате повисает тишина.

Такая густая, такая тяжёлая, что, кажется, её можно потрогать руками. В этой тишине слышно только, как бьётся моё сердце, как всхлипывает Селеста, зарывшись лицом мне в грудь, как где-то далеко за стенами всё ещё гремит война, которой теперь, после этой правды, стал понятен истинный смысл.

Я смотрю на старуху, и в голове не укладывается всё, что я только что услышал. Ханиэль. Холодный, безупречный, праведный Ханиэль, который казнил Лайлу за "излишнюю эмоциональность" и "сочувствие к людям"... оказался её убийцей. Отцом Селесты. Тем, кто приказал уничтожить всех свидетелей.

И теперь он охотится за моей девочкой. За своей собственной дочерью, чтобы закончить то, что начал много лет назад.

Селеста плачет у меня на груди, и я не знаю, какие слова найти, чтобы утешить её, потому что некоторые раны нельзя залечить словами. Их можно только пережить. Только быть рядом, пока они затягиваются сами.

Я смотрю на Селесту и чувствую, как моё сердце разрывается на части. По её щекам одна за другой катятся слёзы, тихие, бесконечные, и она даже не пытается их вытирать, просто стоит, прижавшись ко мне, и плачет, беззвучно, отчаянно, всей своей хрупкой душой. Я прижимаю её к себе крепче, одной рукой обнимая за плечи, а второй гладя по голове, пытаясь хоть как-то унять эту боль, хотя прекрасно понимаю, что никакие объятия не способны залечить рану, которую только что нанесла ей эта правда.

Но в моей голове уже роятся вопросы, сомнения, подозрения. Слишком много лет я прожил в мире, где ложь была обычным делом, где правду приходилось вырывать клыками, чтобы просто поверить в неё. Я поднимаю взгляд на старуху и спрашиваю уже не тем стальным, ледяным тоном, которым говорил с ней вначале, но всё ещё достаточно жёстко, чтобы она поняла – шутки кончились:

– Допустим, всё, что ты рассказала – правда. Но как мы можем быть в этом уверены? Слова – это просто слова. Мне нужно доказательство.

Эстелла смотрит на меня с той же тёплой, чуть печальной улыбкой, и переводит взгляд на Селесту, которая всё ещё плачет, уткнувшись мне в грудь.

– Как я вижу, дитя моё слепа, – говорит она тихо, но очень уверенно. – И я готова поставить всё, что у меня есть, на то, что это сделал Ханиэль. Я права?

Селеста замирает в моих руках. Её слёзы на мгновение останавливаются, дыхание перехватывает.

– Но... как ты поняла? – спрашиваю я, и в моём голосе впервые за долгое время звучит искреннее удивление. – Откуда ты знаешь?

Эстелла улыбается ещё шире, и в этой улыбке столько мудрости, столько знания, что у меня мурашки бегут по коже.

– Дело в том, Ваше Высочество, что у детей Ханиэля есть одна удивительная особенность, – говорит она спокойно. – Скажи мне, дитя моё, когда ты была в Раю, ты замечала, что у Архангела иногда меняется цвет глаз? Становится более синеватым, почти прозрачным, как лёд на рассвете?

Я чувствую, как Селеста вздрагивает. Она медленно, очень медленно поднимает голову и неуверенно кивает.

– Да, – шепчет она одними губами. – Я помню... иногда, когда он злился, его глаза становились... другими. Я думала, это просто игра света.

– Это не игра света, дитя моё, – качает головой Эстелла. – Это его суть. Эта особенность передаётся по наследству всем его детям. И именно поэтому, когда он решил наказать тебя, когда захотел лишить тебя зрения... он выбрал именно этот способ. Он выжег тебе глаза своим светом, не так ли?

Селеста снова кивает, и новые слёзы текут по её щекам.

– Он сделал это потому, что знал, – продолжает старуха, и в её голосе звучит горечь. – Знал, что эта особенность, этот цвет, может стать доказательством его вины. Если бы кто-то увидел твои глаза в тот момент, если бы понял, что этот синий оттенок – не случайность, а наследственный признак... это могло бы обернуться против него. Поэтому он сделал так, чтобы ты больше никогда не могла ничего увидеть.

Я слушаю и чувствую, как внутри меня закипает новая, свежая волна ярости. Этот ублюдок. Эта мразь. Он не просто наказал её, он предусмотрел всё, чтобы его тайна никогда не выплыла наружу. Он лишил её зрения, потому что боялся, что её глаза выдадут его.

Селеста сжимается в моих руках, став ещё меньше, ещё беззащитнее, и это зрелище разрывает мне душу.

– Тебе не обязательно часто упоминать её слепоту, – говорю я зло, почти рыча, обращаясь к старухе. – Она и так настрадалась.

Эстелла виновато опускает голову, но в её глазах нет обиды – только понимание.

– Простите, Ваше Высочество, – произносит она мягко. – Это было грубо с моей стороны, вы правы. Но я сказала это не для того, чтобы ранить дитя, а для того, чтобы вы поняли – я действительно знаю то, о чём говорю. Я знаю эту семью изнутри. И я знаю не только то, что случилось в прошлом.

Она делает паузу, и в этой паузе чувствуется что-то важное, что-то, от чего у меня внутри всё напрягается в ожидании.

– Я знаю, как вернуть ей зрение.

– Что? – выдыхаю я, не веря своим ушам. – Что ты сказала?

– Я сказала, что знаю способ, – повторяет Эстелла спокойно, глядя мне прямо в глаза. – Я не зря столько лет прослужила в ангельской семье, Ваше Высочество. Я знаю такие тайны, о которых даже Совет Рая не догадывается. И одна из них, как исцелить то, что было повреждено светом Ханиэля.

Я шагаю к ней, всё ещё прижимая к себе Селесту, и в моём голосе звучит сталь, которая заставляет трепетать целые армии:

– Говори. Всё, что знаешь. И чтобы это была правда, иначе...

– Иначе вы меня убьёте, я помню, – перебивает меня Эстелла с лёгкой улыбкой. – Но я не боюсь смерти, Ваше Высочество. Я слишком долго её ждала, чтобы бояться. Но я скажу. Скажу всё, потому что эта девочка заслуживает знать.

Она переводит взгляд на Селесту и произносит:

– Зрение можно вернуть с помощью артефакта. Того самого, который называется Сердце Бездны.

Время останавливается.

Я смотрю на старуху и не верю своим ушам. Сердце Бездны. Тот самый артефакт, который украли, который мы нашли, который сейчас лежит у меня в кабинете под охраной. Тот самый, из-за которого я потерял Селесту, из-за которого чуть не убил её своими словами.

Я чувствую, как Селеста поднимает голову и, кажется, смотрит на меня – туда, где мои глаза. Она ждёт. Ждёт моего ответа, моего решения, и в этом ожидании столько надежды и столько страха одновременно.

– У нас... – мой голос срывается, и я прокашливаюсь. – У нас есть этот артефакт.

Теперь замирает Эстелла.

– Есть? – переспрашивает она, и впервые в её голосе звучит искреннее удивление. – Но откуда, Ваше Высочество? Сердце Бездны считалось потерянным тысячелетия назад.

– Мне доставили его, – отвечаю я коротко, понимая, что скрывать больше нечего. – Для того, чтобы укрепить армию, чтобы закончить эту проклятую войну.

Эстелла медленно кивает, обдумывая услышанное. А потом смотрит на меня с тем же мудрым, чуть печальным выражением.

– Что ж, Ваше Высочество, – произносит она тихо. – Тогда перед вами стоит выбор. Самый трудный выбор в вашей жизни. Либо вы используете артефакт для армии, либо... для неё.

Я даже не думаю.

Ни секунды.

– Конечно, для Селесты! – выпаливаю я, и в моём голосе нет ни капли сомнения. – Говорите! Говорите, что нужно делать, как вернуть ей зрение! Я сделаю всё, что угодно, заплачу любую цену!

Эстелла открывает рот, чтобы ответить, но её опережают.

– Нет.

Это слово звучит тихо, но так твёрдо, что я замираю, не веря своим ушам. Я медленно, очень медленно опускаю взгляд на Селесту. Она стоит, всё ещё прижатая ко мне, но в её лице появляется что-то новое – упрямство, решимость, что-то, чего я не видел в ней с тех пор, как она очнулась после ранения.

– Что? – переспрашиваю я, думая, что ослышался. – Солнышко, я... я не понял. Ты сказала «нет»?

Она кивает. Уверенно, твёрдо, не колеблясь ни секунды.

– Нет, Каэль, – повторяет она, и в её голосе звучит сталь, которую я так люблю в ней, которую так боюсь, потому что знаю – переубедить её будет невозможно. – Я не хочу, чтобы ты жертвовал армией ради меня. Война идёт, люди гибнут, и если этот артефакт может спасти их, спасти тебя, спасти всех нас... я не приму такую жертву.

Я смотрю на неё и не верю. Моя девочка. Моё хрупкое, но такое невероятно сильное солнышко. Она готова остаться слепой навсегда, только бы не ставить под угрозу исход войны.

Я хочу заспорить, хочу сказать ей, что она для меня важнее любой армии, любого мира, любой победы.

Я перевожу взгляд на старуху. Та стоит, наблюдая за нами с той же тёплой, понимающей улыбкой.

– Вы можете идти, – говорю я ей, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело. – Подойдите к любому слуге в коридоре, скажите, что я велел выделить вам комнату. Отдохните с дороги. А позже... позже вы расскажете мне о способе подробнее.

Эстелла кланяется – низко, с достоинством – и на прощание смотрит на Селесту.

– Ты очень сильная, дитя моё, – произносит она тихо. – Твоя мать гордилась бы тобой.

Дверь за старухой закрывается, и в комнате снова воцаряется тишина – та особенная, тягучая тишина, которая бывает только после того, как в ней прозвучало слишком много важных слов. Я стою, всё ещё прижимая к себе Селесту, чувствуя, как она дрожит, как её пальцы впиваются в мою рубашку, как её дыхание всё ещё сбито от пережитого.

Я медленно разворачиваю её к себе. Беру её лицо в свои ладони – такое маленькое, такое хрупкое, такое родное. Большими пальцами вытираю мокрые дорожки слёз с её щёк, глажу скулы, заставляю поднять голову, чтобы она смотрела на меня, туда, где мои глаза, даже если она не может их видеть.

– Селеста, – говорю я тихо, но очень твёрдо, глядя прямо на неё. – Я понимаю, что ты чувствуешь. Правда, понимаю. Ты хочешь быть хорошей, хочешь спасать других, хочешь, чтобы никто не пострадал из-за тебя. Я знаю это твоё дурацкое, упрямое, ангельское благородство.

Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но я продолжаю, не давая ей перебить:

– Но это единственный раз, когда я тебя не послушаю. Запомни это, солнышко. Мне плевать на армию. Плевать на других. Плевать на весь этот мир, если в нём не будет тебя. Мне нужна только ты. Только ты одна. И я обещал тебе, что верну зрение, помнишь? В тот самый первый день, когда принёс тебя сюда, когда ты ещё была без сознания. Я обещал, что сделаю всё, чтобы ты снова видела. И я сдержу это обещание.

Она мотает головой, и в её голосе звучит отчаяние:

– Но, Каэль! Ты можешь спасти множество жизней! Сотни, тысячи жизней вместо одной моей! Как ты не понимаешь?! Этот артефакт может переломить ход войны, может спасти твоих солдат, может...

Я не даю ей договорить. Прикладываю указательный палец к её губам – осторожно, но настойчиво, заставляя замолчать.

– Тшшш, – шепчу я, глядя в её невидящие глаза. – Повторяю ещё раз, солнышко. Мне плевать на других. Для меня важна только ты. И точка.

Селеста замирает, слушая.

– Я смогу победить Ханиэля и без сильной армии, – продолжаю я уверенно. – Я Король Преисподней, в конце концов. Я прорывал оборону и похуже. Но дело даже не в этом.

Я делаю паузу, собираясь с мыслями.

– Подумай сама. Если мы вернём тебе зрение, если твои глаза снова будут видеть... то они будут того самого цвета. Цвета детей Ханиэля. И это станет доказательством. Не просто словами какой-то старухи, которую можно объявить сумасшедшей, а живым, настоящим доказательством прямо перед Советом Рая. Мы сможем доказать его измену. Сможем свергнуть его.

Селеста замирает. Я вижу, как под повязкой шевелятся её брови, как она обдумывает мои слова, как внутри неё идёт борьба между старым решением и новой надеждой.

– Я... – шепчет она наконец. – Я даже не подумала об этом.

Я мягко улыбаюсь, хотя она не может этого видеть, но, надеюсь, чувствует в моём голосе.

– Вот видишь, солнышко. Не всё так однозначно. Иногда то, что кажется жертвой, может стать самым сильным оружием.

Я наклоняюсь и нежно целую её в щеку, сухую, потому что слёзы наконец перестают течь.

– Знай, я очень люблю тебя, – шепчу я прямо в её кожу.

Селеста улыбается настоящей улыбкой, которую я так люблю, которую жду целый месяц, которую боюсь уже никогда не увидеть. Она обвивает руками мою шею и шепчет в ответ, прижимаясь ко мне:

– Я тоже люблю тебя.

Я замираю.

Эти слова звучат так просто, так естественно, так правильно, но для меня они подобны грому среди ясного неба. Целый месяц. Целый долгий, мучительный месяц я ждал, когда она снова скажет мне это. Месяц, в котором я каждую ночь прижимал её к себе и боялся даже надеяться, что когда-нибудь снова услышу эти слова. Месяц, в котором я заслуживал её ненависти, но получал только тишину и терпение.

А она сказала.

И меня прорывает.

Я тяну её к себе, прижимаю так крепко, как только могу, боясь, что она исчезнет, растворится, окажется сном. Утыкаюсь лицом в её шею, в тёплую ямочку, где бьётся её пульс, и шепчу, захлёбываясь словами, которые копились всё это время:

– Я так скучал... так скучал по тебе, солнышко... по твоему голосу... по твоему смеху... по тому, как ты говоришь эти слова... девочка моя... моя девочка...

Она гладит меня по голове, по спине, шепчет что-то успокаивающее, но я не слышал – только чувствую, как внутри разливается тепло, как уходит вся боль последнего месяца, как тает лёд, который я носил в груди всё это время.

Я слегка отстраняюсь, всё ещё держа её лицо в ладонях, и смотрю на неё. На эти губы, которые только что сказали самое важное в моей жизни. На эту улыбку, ради которой я готов сжечь весь мир.

–;Моё солнышко, – шепчу я, и в моём голосе такая нежность, какой я сам от себя не ожидал. – Прости меня за то, что я сделаю сейчас.

И не спрашивая разрешения, не давая ей опомниться, я припадаю к её губам.

Это поцелуй, которого я ждал целый месяц. Которого мы оба ждали. Не тот нежный, осторожный, какими я целовал её все эти дни, боясь спугнуть. А настоящий – жадный, глубокий, голодный, в который я вкладываю всю свою тоску, всю свою любовь, всё своё отчаяние и всю свою надежду.

Я целую её так, будто пью из источника жизни после вечности в пустыне. Так, будто боюсь, что она исчезнет, если я остановлюсь хоть на секунду. Так, как мечтал целовать её все эти бесконечные ночи, когда лежал рядом и не смел прикоснуться.

И Селеста отвечает.

Отвечает так же жадно, так же отчаянно, будто тоже всё это время ждала, тоже мечтала, тоже умирала без этого. Её руки впиваются в мои волосы, притягивая ближе, её губы двигаются в унисон с моими, её дыхание смешивается с моим, и в этом поцелуе всё – и прощение, и любовь, и обещание, что теперь всё будет по-другому.

Я не знаю, сколько это длится. Может, секунду. Может, вечность. Время снова перестаёт существовать, потому что здесь только она. Только её губы. Только её руки. Только её тепло.

Моё солнышко. Моя девочка. Моя Селеста.