Вина и Расплата

Каэль

сижу в кабинете. Перед мной на столе лежат карты, свитки, но мне не до этого. В голове только она. Селеста. Боже, я так скучаю. Эти дни без неё... Мне даже вспоминать это не хочется.

Первые дни после её ухода я не помню, совсем. Они выпали из памяти чёрной дырой, в которой не осталось ничего, кроме боли.

Просыпался я всегда в одно и то же время. Задолго до рассвета. Тело само тянулось вправо, на ту половину кровати, где должна была лежать она. Рука сама тянулась, чтобы обнять, притянуть к себе тёплое, пахнущее мной и садом тело.

И натыкалась на пустоту.

Холодную, чужую, бесконечную пустоту.

Я лежал и смотрел в потолок. Минуту, час. Не знаю. Время перестало существовать. Только эта проклятая пустота под рукой и запах, который всё ещё оставался на подушке. Её запах, трава, земля, она.

Я не мог спать на этой подушке, но и убрать не мог. Поэтому я делал одно и то же каждую ночь, каждый раз, когда просыпался и тянулся к ней. Я брал её подушку, прижимал к лицу, вдыхал этот запах, пока лёгкие не начинали гореть. И зажимал в руках, как последнее, что у меня осталось. Только так я не сходил с ума окончательно.

Днём приходили.

Генералы и офицеры входили в кабинет с докладами, картами и сводками. Я смотрел на них и не видел. Их голоса доносились будто сквозь воду, сквозь толстое стекло, сквозь ту самую проклятую пустоту, что поселилась у меня в груди.

– Ваша Тьма, прорыв на восточном фланге...– Ваша Тьма, нужно подкрепление...– Ваша Тьма, Ханиэль движется к...

– Вон, – говорил я.

Они замирали, не веря.– Но, Ваша Тьма, ситуация критическая...

– Вон! – рявкал я, и тень моя вздыбливалась до потолка.

Они уходили. Быстро, пятясь, кланяясь. А я оставался один. Сидел в кресле, смотрел на карты, на стрелки, на фигурки, обозначающие армии, и думал только об одном. Где она? Что с ней? Чем она дышит? Кто её трогает? Кто с ней говорит? Кто защищает её от этого проклятого, лицемерного Рая, который её ненавидит?

Я не знал, я не мог узнать, потому что выгнал её сам. Своими руками, своими словами.

Иногда, посреди ночи, я вскакивал с кровати и начинал ходить по комнате. Туда-сюда, туда-сюда, как зверь в клетке. Мысли метались, рвали голову изнутри.

А вдруг она не брала?А вдруг это была ошибка?А вдруг я убил всё своими руками?

Но тут же в голову лезло другое. Стража видела. Она выходила со свёртком. Артефакт исчез. Никто, кроме неё, не мог.

И я снова падал на кровать, зарывался лицом в её подушку и лежал так до утра, вдыхая запах, который с каждым днём становился всё слабее.

Я перестал есть. Слуги приносили еду, уносили нетронутой. Я перестал бриться, перестал следить за собой. Из зеркала на меня смотрел чужой человек с дикими, горящими глазами, впалыми щеками и недельной щетиной. Мне было плевать.

Тень моя тоже сходила с ума. Она металась по стенам, по потолку, принимала чудовищные формы, пугала слуг. Я не контролировал её, я вообще ничего не контролировал.

На пятый день, кажется, я нашёл её гребень. Маленький, костяной, с выцарапанным цветком на ручке. Он валялся под кроватью, закатившись в угол. Я сидел на полу полчаса и просто держал его в руках. Водил пальцем по цветку, который она выцарапала сама, не видя, на ощупь.

Я прижимал гребень к губам и чувствовал, как внутри что-то рвётся. То, что я так старательно сдерживал все эти дни.

Война? Армия? Ханиэль? Плевать.

Её нет. И я не знаю, как жить дальше.

Каждую ночь я тянусь вправо и каждую ночь натыкаюсь на пустоту. И каждую ночь прижимаю к лицу её подушку и молюсь всем богам, в которых никогда не верил, чтобы она была жива. Чтобы ей было тепло. Чтобы кто-нибудь, хоть кто-нибудь, обнял её, если я не могу.

А потом наступает утро. И я снова прогоняю всех, кто пытается до меня достучаться.

Потому что без неё всё это не имеет смысла.

Я зажмуриваюсь, пытаясь прогнать эти воспоминания. Не помогает.

Я открываю глаза и смотрю на свои руки, они дрожат.

Нужно что-то делать. Нельзя просто сидеть и ждать, пока всё рухнет. Артефакт нужен. Без него войну не выиграть, Ханиэль ждать не будет. Если я не верну Сердце Бездны, он придёт сюда, к Селесте. Даже если она в Раю, даже если она ненавидит меня теперь – я не позволю ему до неё добраться.

Я встаю. Решительно. Твёрдо.

Но в глубине души, там, куда я сам боюсь заглядывать, живёт другое. Не война, не артефакт, не Ханиэль.

Я хочу увидеть своими глазами. Хочу убедиться. Потому что если она не виновата... если она не брала... если я ошибся...

Я не даю себе додумать эту мысль.

Ноги сами несут меня в спальню, в нашу спальню. В ту, где до сих пор пахнет ею.

Я подхожу к шкафу. К тому, у которого застал её тогда, когда она что-то прятала. Я опускаюсь на колени – Король Преисподней на коленях перед шкафом – и открываю дверцу.

Там лежит что-то завёрнутое в тёмную ткань. Небольшое. Плотное.

Я протягиваю руку и беру свёрток в ладони.

И замираю.

Пальцы дрожат сильнее. Сердце колотится где-то в горле. Воздух кончается, хотя я дышу часто и глубоко.

Я боюсь. Впервые в жизни – по-настоящему, до тошноты, до холода в позвоночнике – я боюсь. Не битвы, не смерти.

Я боюсь открыть этот свёрток.

Потому что если там артефакт – она предательница. И я имел право сказать те слова, имел право выгнать её, имел право ненавидеть.

А если там не артефакт...

Я зажмуриваюсь, сглатываю, разлепляю веки.

Разворачиваю ткань.

И замираю.

Всё внутри останавливается. Сердце, дыхание, сама жизнь – всё замирает в одну бесконечную секунду, пока я смотрю на то, что лежит в моих руках.

Зеркало.

То самое.

Маленькое, изящное, в серебряной оправе, которое Селеста разбила тогда, в тот вечер, когда мы говорили о матерях. Которое мы собирали с пола по осколкам. Которое она ссыпала в бархатный мешочек своими дрожащими пальцами.

Целое.

Я смотрю на него и не верю своим глазам. Оно собрано. Все осколки, все до единого, сложены обратно в единое целое. Тонкие трещины всё ещё виднеются на поверхности, паутинкой расходятся от центра к краям, но зеркало держится. Кто-то кропотливо, по кусочкам, собирал его обратно.

Селеста собирала его вслепую.

У меня перехватывает дыхание.

А потом внутри всё падает.

Падает с такой силой, что я физически ощущаю, как проваливаюсь куда-то в бездонную чёрную яму. Все стены, которые я выстраивал последние дни, вся злость, вся уверенность в её предательстве – всё разлетается в прах в одно мгновение.

Она не брала артефакт, она никогда его не брала.

Она взяла это. Зеркало. То, что напоминало нам о матерях. То, что было дорого нам обоим. Она спрятала его здесь, чтобы... чтобы что? Сделать мне сюрприз? Сохранить? Починить?

А я...

Я вспоминаю.

Вспоминаю её лицо, когда я тряс её за плечи. Её растерянность, её непонимание, её слёзы. Как она умоляла: "Каэль, пожалуйста, скажи мне, что случилось". Как она кричала сквозь рыдания: "Я не брала! Клянусь!".

А я не слушал. Я орал на неё, не давая вставить ни слова, я тряс её, слепую, беспомощную, доверчивую, и требовал признания в том, чего она не совершала.

А потом...

– В тебе нечего любить. Ты пустышка.

– Пошла вон.

– Сегодня же вечером одна из них будет в нашей... к счастью, уже моей постели.

Я зажмуриваюсь, но эти слова жгут изнутри ярче любого пламени. Я слышу их снова. Свой собственный голос, ледяной, чужой, жестокий. И вижу её лицо в тот момент, когда я сказал ей всё это. Как оно белело, как губы тряслись, как из-под повязки хлынули слёзы.

Она не предавала меня, она любила меня. А я...

Внутри всё смешивается в один чудовищный ком. Боль – такая острая, что дышать невозможно. Вина – тяжёлая, как вся Преисподняя разом. Ярость на себя – бешеная, всепоглощающая, от которой хочется рвать собственную кожу.

Как я мог? Как я мог не выслушать? Как я мог поверить страже, поверить своим глазам, поверить чему угодно, только не ей?!

Я аккуратно, почти благоговейно, кладу зеркало на пол. Рядом с собой, чтобы не разбить. Чтобы не повредить то, что она собирала по кусочкам своими пальцами.

Вцепляюсь себе в волосы, сжимаю их так сильно, что корни заныли. Тяну, но боль не помогает. Не заглушает ту, что была внутри.

– Чёрт! – кричу я в пустоту комнаты.

Ударяю кулаком по полу. Со всей силы, на которую способен. Камень трещит, сыпятся крошки, костяшки хрустят, но я не чувствую боли.

– Идиот!

Ещё удар. Пол разлетается под моим кулаком, рука покрывается кровью, но я не останавливаюсь.

– Идиот! Конченный придурок!

Удар. Удар. Удар. Я бью по полу, пока локоть не немеет, пока рука не превращается в кровавое месиво. Я не чувствую ничего, кроме этой чудовищной, разъедающей душу вины.

Селеста умоляла дать ей сказать. А я не дал. Я даже не попытался услышать. Я просто уничтожил её своими словами, своими руками, своей проклятой гордостью.

Я утыкаюсь лбом в разбитый пол, тяжело дыша, и смотрю на зеркало, на собранные ею осколки, на её любовь, которую она пыталась сохранить, на ту самую любовь, которую я только что растоптал.

Я стремительно встаю.

Ноги едва держат, в голове шумит, разбитая рука пульсирует болью, но я не ощущаю ничего, кроме одного – бешеного, отчаянного желания бежать. Сейчас же, немедленно. Пока не поздно.

Она там. Одна. В Раю, где её ненавидят. Слепая, разбитая, с моими словами, впившимися в сердце. А я здесь, идиот, убитый горем, жалеющий себя, когда нужно было лететь, ползти, пробивать стены, но быть рядом.

Я должен найти её, должен умолять, должен вернуть.

Пусть прогоняет, пусть кричит, пусть бьёт – я стерплю всё. Пусть плюнет в лицо, пусть скажет, что ненавидит, пусть выцарапает мне глаза – я не уйду. Буду стоять на коленях перед ней, перед своей слепой девочкой, которую сам же и ослепил своими словами. Буду стоять день, два, неделю, год – сколько потребуется, но не потеряю. Не смогу потерять, потому что без неё я уже мёртв.

Я выхожу из спальни и быстро шагаю по коридору. Шаг, ещё шаг, быстрее, почти бегом. Крылья за спиной сами рвутся наружу, чтобы взлететь, чтобы сократить путь, чтобы оказаться там, у границы, у проклятого Рая, где она сейчас, наверное, плачет в подушку и ненавидит меня каждую секунду.

– Ваша Тьма! – крик разрывает тишину коридора. – Ваше Величество!

Я замираю.

Ко мне бежит тот самый офицер. Запыхавшийся, взволнованный, с горящими глазами. Он почти спотыкается, останавливаясь передо мной, и выпаливает, не успев отдышаться:

– Ваша Тьма! Мы нашли! Нашли того, кто украл артефакт!

Время останавливается.

Я смотрю на него и не верю, не верю своим ушам. Нашли? Украл? Не она?

Внутри вспыхивает что-то опасное, яростное, чёрное. Пламя, готовое сжечь всё вокруг, но в глубине, под этим пламенем, живёт другая боль. Страшная, окончательная, понимание того, что я наделал.

Не она. Она никогда не брала. А я...

Я убил её своими руками. Из-за него, из-за какого-то ничтожества, которое сейчас, наверное, прячется в своей норе с моим артефактом.

Голос звучит холодно, как лёд, которым я убивал её тогда.

– Где? Быстро. Веди меня.

Офицер идёт вперёд, я за ним. Мы почти бежим по коридорам замка, и на ходу он говорит, захлёбываясь словами:

– Это один из нашей армии! Командир малого отряда, прикомандирован к южному крылу год назад. Мы всё проверили – он был шпионом! Работал на ангелов всё это время! Предатель!

Я усмехаюсь. Холодно. Страшно.

– Вот тварь.

В голове уже рисую картины того, что я с ним сделаю. Медленно, очень медленно. Чтобы он понял, из-за кого я потерял её.

– Почему вы раньше этого не поняли? – спрашиваю я, не сбавляя шага. – Артефакт имеет огромную силу. Его можно почувствовать за километры.

Офицер кивает, на бегу вытирая пот со лба.– Да, да, Ваша Тьма! Но он использовал подавляющий инструмент. Какой-то древний амулет, скрывающий магический след. Мы просто не могли засечь! Только прошлой ночью я проходил мимо его комнаты, случайно заглянул в щель и увидел, как он достаёт его! Проверяет, наверное, или просто полюбоваться решил. Я сразу к вам!

Внутри меня поднимается волна ярости. Такая чудовищная, что на миг темнеет в глазах.

Из-за него. Из-за этого ничтожества, этого предателя, этой мрази, которая продалась ангелам, я потерял Селесту. Из-за него я кричал на неё, тряс её, выгонял. Из-за него я сказал те слова, которые теперь жгут мне душу хуже любого адского пламени.

Я сжимаю кулаки. Разбитая рука ноет, по пальцам течёт свежая кровь, но я не обращаю внимания.

Мы заворачиваем за угол. Офицер указывает вперёд:– Там, Ваша Тьма! Третья дверь слева! Я выставил охрану, он никуда не денется!

Я иду. Быстро, почти лечу. В глазах горит тот самый огонь, который видят враги перед смертью. Холодный, яростный, не знающий пощады.

Сейчас. Сейчас я увижу этого ублюдка. И он ответит за всё. За каждый день, что я провёл без неё, за каждую секунду её слёз, за каждое моё слово, которое уже никогда не стереть.

Из-за него.

Из-за него я облажался. Чертовски облажался.

Я врываюсь в комнату, и дверь с грохотом врезается в стену.

Он сидит за столом. Читает какую-то книгу, перелистывал страницы, совершенно спокойный, будто ничего не случилось. Будто не он украл мою жизнь. Будто не из-за него я выгнал ту, ради которой готов был сжечь весь этот мир.

Он поднимает голову, видит меня, и его лицо белеет. Глаза расширяются, книга выпадает из рук, он открывает рот, чтобы что-то сказать, оправдаться, умолять.

Я не даю.

Я подлетаю к нему, вырываю книгу, которую он читал, и швыряю в сторону. Хватаю его за грудки, поднимаю и со всей силы швыряю в стену. Он ударяется спиной, головой, хрустит что-то внутри, и он сползает вниз, хватая ртом воздух.

– Ты мразь! – рычу я, нависая над ним. – Где артефакт?! Живо!

Он мотает головой, поднимая дрожащие руки, пытаясь защититься, пытаясь что-то сказать. Губы трясутся, из носа течёт кровь, он всхлипывает и мычит что-то нечленораздельное.

– Я… я не… пожалуйста, Ваша Тьма, я…

Я не слушаю. Наклоняюсь, хватаю его за горло и рывком поднимаю с пола. Прижимаю к стене, сжимая пальцы на его шее. Он хрипит, дёргается, вцепляется в мою руку, пытаясь ослабить хватку, но куда ему, жалкому червяку, против моей силы.

Он задыхается. Глаза вылезают из орбит, лицо наливается синевой, ноги дёргаются в воздухе, не находя опоры.

Я смотрю на это без единой эмоции. Холодно, как на насекомое, которое сейчас раздавлю.

– Офицер, – приказываю я ровно, не оборачиваясь. – Найди артефакт.

Сзади шуршит, скрипит – офицер обыскивает комнату, выворачивает ящики, шарит по полкам. А я стою и сжимаю шею этого ничтожества ровно настолько, чтобы он не умер. Чтобы чувствовал каждую секунду, чтобы понимал, что сейчас произойдёт.

Он хрипит, задыхается, слёзы текут по его щекам, смешиваясь с кровью. Он пытается говорить, но из горла вырываются только булькающие звуки.

– Ваша Тьма! – раздаётся голос офицера. – Нашёл!

Я кошусь в сторону. Офицер держит в руках Сердце Бездны – тёмный, пульсирующий кристалл, который лежал в моём столе всего несколько дней назад. Он осторожно кладёт его на стол, будто боится прикоснуться.

Я перевожу взгляд обратно на солдата. Он смотрит на меня расширенными, полными ужаса глазами, и в них уже читается понимание. Конец.

– Значит, это ты, – говорю я тихо, холодно, почти ласково. – Тварь.

Он начинает дёргаться сильнее, хрипеть громче, пытаясь выдавить из себя слова мольбы, оправдания, обещания.

– Ты ответишь за всё, – продолжаю я, и мой голос режет воздух, как лезвие. – Но не за то, что предал меня. Не за то, что украл артефакт. Даже не за то, что работал на ангелов.

Я наклоняюсь ближе, почти касаясь губами его уха.

– Ты ответишь за то, что из-за тебя, такой мрази, я потерял её. Из-за тебя я кричал на неё. Из-за тебя она плакала. Из-за тебя я сказал те слова, которые теперь никогда не стереть. Ты. Умрёшь. За это.

Я сжимаю пальцы.

Сильно, по-настоящему.

Солдат хрипит в последний раз, бьётся в агонии, пытаясь вырваться, но моя хватка стальная. Я смотрю, как жизнь уходит из его глаз. Медленно. Сначала потухает страх, потом боль, потом всё.

Он обмякает. Повисает на моей руке безвольной куклой.

Я разжимаю пальцы. Тело падает на пол с глухим стуком. Голова мотается, ударяется о камень, и он замирает, глядя в потолок остекленевшими глазами.

Я стою и смотрю на него. Ничего не чувствую. Ни удовлетворения, ни злости, ни облегчения. Только пустоту и одну мысль – Селеста там. Одна. И каждая секунда, пока я здесь, с этим трупом, отдаляет меня от неё.

– Убери, – бросаю я офицеру, не оборачиваясь.

И выхожу.

Коридор, лестница, ворота. Я почти лечу, не разбирая дороги, не замечая слуг, шарахающихся от меня в стороны. Крылья рвутся в небо, сердце колотится где-то в горле, в голове пусто и гулко, как в огромном зале, где эхо повторяет одно и то же слово.

Селеста. Селеста. Селеста.

Я должен успеть, должен найти, должен упасть перед ней на колени и молить о прощении. Пусть прогоняет. Пусть бьёт. Пусть плюёт в лицо. Я не уйду.

Никогда больше не уйду.

Селеста

Я сижу на полу в своей комнате и смотрю в пустоту.

Сколько прошло времени? День? Два? Неделя? Я потеряла счёт. Здесь, в Раю, время течёт иначе. Медленно, тягуче, как мёд, только мёд этот был горьким. Я почти не ела, почти не спала. Просто сидела, прижимая к груди подушку, и плакала. Иногда тихо, иногда в голос, до хрипоты, до боли в горле.

Каждый раз, закрывая глаза, я видела его лицо. Не то, которое любила. То, ледяное. Слышала его голос, ровный и пустой: "Ты пустышка. В тебе нечего любить".

Я зажимала уши, но это не помогало. Эти слова въелись в меня. Они были теперь частью меня, как шрамы на руках от шипов.

Но сегодня что-то изменилось. Внутри, сквозь боль, пробивается что-то другое. Воздух, мне нужен воздух. Нужно выйти из этой комнаты, из этого плена собственных мыслей, иначе я задохнусь.

Я встаю. Ноги дрожат, подкашиваются, но я заставляю себя идти. На ощупь, привычным путём, выхожу из дома и бреду туда, куда ноги сами несут.

В сад.

В тот самый, на краю мира. Где я сажала свои земные цветы, пока меня не изгнали. Где впервые услышала его голос. Где мы сидели и говорили о всякой ерунде, и я чувствовала себя живой.

Я иду медленно, спотыкаясь о камни, цепляясь за кусты. Родной запах. Запах, который я так любила.

Я вхожу в сад и замираю.

Ветер донёс что-то. Шорох, бумага.

Я делаю шаг вперёд, прислушиваясь. Сердце вдруг пропускает удар, а потом бьётся так сильно, так бешено, что стучит в висках, в горле, в кончиках пальцев.

У дерева. Того самого, большого, с шершавой корой, под которым я любила сидеть. Там что-то есть.

Я подхожу. Руки дрожат, когда я протягиваю их вперёд и нащупываю бумагу. Небольшой лист, прижатый камнем, чтобы не улетел. Я беру его, прижимаю к груди на секунду, собираясь с духом, а потом разворачиваю.

Пальцы гладят неровные края, буквы, выведенные чьей-то рукой. Я не вижу их, но чувствую. Каждую линию, каждую чернильную впадинку.

И начинаю читать на ощупь.

"Селеста.

Я знаю, что не имею права тебе писать. Знаю, что ты ненавидишь меня. Имеешь право. Я сделал то, что нельзя простить. Я не выслушал, не поверил, не дал сказать. Я сказал тебе такие слова, за которые нет прощения.

Я узнал правду. Нашёл того, кто украл. Это была не ты. Это был шпион, предатель, мразь, которая работала на ангелов. Из-за него я потерял тебя. Из-за него я сделал тебе больно.

Я не прошу простить меня сейчас. Я знаю, что это невозможно. Но я прошу тебя прийти. На границу Ничьей Земли. Туда, где мы впервые встретились.

Я буду ждать. Сколько нужно. День, два, неделю. Я буду стоять на коленях и ждать, пока ты не придёшь. И если ты придёшь, чтобы ударить меня, плюнуть в лицо, сказать, что ненавидишь – я приму это. Я заслужил.

Но если в тебе осталась хоть капля того, что было между нами... просто приди. Позволь мне посмотреть на тебя. Позволь сказать то, что не сказал тогда. Позволь умолять тебя о прощении.

Я люблю тебя. Я всегда любил только тебя. И я идиот, что заставил тебя в этом усомниться.

Каэль".

Я замираю.

Сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Руки дрожат так сильно, что бумага ходит ходуном.

Он написал, он узнал, он понял.

А потом внутри поднимается ярость.

Горячая, обжигающая, как расплавленная лава. Как?! Как он посмел?! После всего, что он сказал, после тех ледяных слов, которыми он убивал меня, после того, как вышвырнул из своей жизни как ненужную вещь – он посмел написать мне?! Думает, одной бумажки достаточно?! Думает, я прибегу, как собачка, стоит только позвать?!

Я сжимаю письмо в кулаке, готовая разорвать его в клочья.

Но не разрываю.

Потому что глубоко внутри, под этой яростью, под этой болью, под всей этой чёрной, выжженной пустотой, живёт другое. Тихое, слабое, но живое.

Я выдыхаю.

С облегчением.

Чудовищным, страшным, постыдным облегчением. Он написал. Он искал меня. Он понял, что ошибся. Он любит.

Я ненавижу себя за это облегчение. Предательница. После всего, что он сделал, после всего, что сказал – я всё ещё люблю его. И эта любовь сильнее обиды, сильнее боли, сильнее гордости.

Я разглаживаю письмо, прижимаю его к груди, туда, где бешено колотится сердце.

Я пойду.

Но не для того, чтобы простить, нет. Я пойду, чтобы высказать всё. Всё, что накопилось за эти дни. Всю боль, все слёзы, все ночи, когда я задыхалась без него. Я пойду и скажу ему, какой он идиот. Какая он мразь, как он посмел сказать мне те слова.

Я разворачиваюсь и стремительно иду к выходу из сада. Туда, где начинается тропа к границе. Туда, где он ждёт.

Шаги твёрдые, спина прямая. Внутри кипит ярость, смешанная с чем-то другим, что я отказываюсь признавать.

Каждый шаг даётся тяжело, но я не останавливаюсь. Внутри всё кипит, мысли путаются, ярость толкает вперёд, а сердце бьётся где-то в горле, мешая дышать.

Тропа становится всё более неровной. Под ногами хрустят камни, ветки хлещут по рукам, но я не замечаю. Я иду, сжимая в кулаке письмо, и повторяю про себя всё, что скажу ему. Всю боль, все слёзы, все слова, которые копились эти дни.

Но чем ближе я подхожу, тем отчётливее слышу другие звуки.

Сначала далёкие, едва уловимые. Гул, крики, лязг металла.

Я остановливаюсь на секунду, прислушиваясь. Сердце пропускает удар.

Нет, не может быть.

Я шагаю дальше, быстрее, почти бегом. Звуки становятся громче. Крики боли. Рёв. Грохот, от которого дрожит земля под ногами. Воздух становится тяжелее, гуще, им трудно дышать.

А потом в нос ударяет запах.

Кровь и металл. Густой, липкий, заполняющий всё вокруг. Запах, который я знаю по его рассказам, по его рукам, когда Каэль возвращался с войны. Запах смерти.

Я замираю, осознавая.

Война.

Ничья Земля. Граница между Раем и Адом. То самое место, где мы встретились впервые. Где сейчас идёт основная битва. Как я могла забыть?! Как я могла не подумать?! Злость застилает глаза, затмевает разум, и я просто иду, не думая, не соображая, куда иду.

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Зачем он позвал меня сюда?! Зачем?! Чтобы я погибла?! Чтобы посмотреть, как меня убьют?! Чтобы...

Мысли путаются, паника поднимается изнутри, сжимая горло ледяными пальцами.

Я стремительно разворачиваюсь, чтобы бежать. Прочь. Назад. В безопасность. Подальше от этого ада, от этой бойни, от этого запаха смерти.

Делаю шаг и... Замираю.

...

Острая, пронзающая боль взрывается в животе. Такая сильная, что на миг темнеет в глазах. Я не понимаю, что случилось. Просто боль. Чудовищная, разрывающая изнутри.

Я медленно, словно в замедленной съёмке, опускаю руку вниз. Пальцы касаются чего-то тёплого, мокрого, липкого. Дрожа, я ощупываю это.

Древко.

Стрела.

Кто-то попал в меня.

Я открываю рот, чтобы закричать, но звук не выходит. Только хрип, только всхлип. По щекам текут слёзы – горячие, частые, смешиваясь с холодным потом на лбу.

Ноги подкашиваются, и я начинаю падать. Медленно, бесконечно долго, чувствуя, как уходит земля из-под ног, как темнеет в глазах, как боль разливается по всему телу, заполняя каждую клетку.

Но вместо удара о землю – тепло.

Чьи-то сильные и теплые руки ловят меня, прижимают к себе, не давая упасть, не давая разбиться.

Я не вижу кто это. Я ничего не вижу. Только чувствую это тепло и слышу, как где-то далеко-далеко, словно сквозь толщу воды, бьётся чьё-то сердце. Очень знакомое. Очень родное.

А потом всё исчезает...

Каэль

Я иду к Селесте.

Каждый шаг приближает меня к границе, к Ничьей Земле, к тому месту, где мы встретились впервые. В голове пусто и гулко, только одно бьётся, как набат: успеть. Успеть, пока не поздно. Успеть, пока она ещё слушает. Успеть упасть на колени и умолять.

Вокруг гремит война. Я слышу крики, лязг оружия, грохот магии, но не замечаю ничего. Мои солдаты сражаются, гибнут, побеждают, мне плевать. Я вижу только одну цель: ту сторону, где она.

Я уже почти дохожу до границы, уже собираюсь перешагнуть её, войти на территорию Рая, наплевав на все правила и договоры, как вдруг...

Среди всего этого ада, среди крови, грязи, смертей, среди мечущихся фигур в доспехах, я вижу её.

Хрупкая фигура в белом платье, светлые волосы развеваются на ветру. Она стоит там, посреди бойни, такая неуместная, такая беззащитная, такая родная, что у меня сердце остановилось.

Селеста.

Я замираю. Что?! Что она здесь делает?! Какого чёрта она тут?! Здесь опасно! Здесь смертельно опасно! Её убьют! Её ранят! Она не видит, беззащитная, в белом платье, как мишень!

– Селеста! – кричу я, срываясь с места.

Мой голос тонет в грохоте битвы, в криках умирающих, в лязге металла. Она не слышит, она стоит и, кажется, только что понимает, куда попала. Я вижу, как она замирает, как разворачивается, чтобы бежать.

Я бегу. Быстрее, чем когда-либо в жизни. Крылья рвут воздух, ноги не касаются земли, я лечу к ней, молюсь всем богам, в которых никогда не верил, только бы успеть, только бы...

И вдруг.

Тонкая стрела, пущенная кем-то из ангельских лучников, пронзает воздух. Она летит прямо в неё, прямо в это белое платье, прямо в мою девочку.

– Нет! – оглушительно ору я, но уже поздно.

Стрела входит ей в живот. Тонкое лезвие на конце входит и выходит с другой стороны. Я вижу это. Вижу каждую деталь, каждую секунду, каждое движение. Как она замирает, как медленно опускает руку вниз, как нащупывает древко, как по её щекам текут слёзы.

Ноги прирастают к земле, будто кто-то прибил их гвоздями. В голове шумит. Белый, оглушительный шум заполняет всё, глушит битву, глушит крики, глушит само время.

Я смотрю, как на её белом платье расплывается красное пятно. Большое, страшное, чёрное в сумраке боя.

А потом она начинает падать.

Это выдирает меня из оцепенения. Я рвусь с места, забыв о крыльях, забыв о магии, забыв обо всём. Я просто бегу, спотыкаясь, падая, поднимаясь, снова бегу, крича её имя так, что срывал голос:

– Нет! Нет! Селеста! Солнышко! Нет!

Я подбегаю в тот самый миг, когда её ноги подкашиваются окончательно. Я успел, я ловлю её. Мои руки смыкаются вокруг этого хрупкого тела, такого тёплого, такого живого, такого родного, и я опускаюсь вместе с ней на землю, прижимая к себе, зажимая руками рану, пытаясь остановить кровь, которая течёт, течёт, заливая всё вокруг.

– Селеста! – кричу я, тряся её, но её глаза закрыты. Ресницы дрожат, но не открываются. Лицо белеет, губы синеют, она такая холодная, такая безжизненная в моих руках.

Я беру её лицо в ладони. Такое маленькое, такое хрупкое. Пальцы дрожат, размазывая кровь по её щекам.

– Селеста! Очнись! Солнышко моё! Слышишь меня?! Очнись! – голос срывается, хрипит, я почти не слышу себя.

Она не отвечает.

И тогда я ломаюсь.

Впервые в жизни.

Я не плакал никогда. Ни когда отец избивал меня в детстве, ни когда мама растворилась в Пустоте, ни когда терял лучших воинов в битвах. Никогда. Я думал, что слёзы – это слабость, что король не имеет права, что демон не должен.

А сейчас я сижу на окровавленной земле посреди ада, прижимаю к себе самую дорогую женщину в мире и рыдаю.

Слёзы текут по моему лицу, падают на её лицо, смешиваются с кровью. Я захлёбываюсь ими, не могу дышать, но и не могу остановиться. Всё внутри разрывается на части, каждая клетка кричит от боли.

– Нет! Нет! Пожалуйста! – вою я, раскачиваясь вместе с ней. – Селеста! Не оставляй меня! Прошу тебя! Солнышко моё! Моя девочка! Я люблю тебя! Слышишь?! Я люблю тебя! Прости меня! Прости за всё!

Я целую её лицо, её лоб, её губы, её закрытые глаза, размазывая слёзы и кровь, молясь всем богам, которым никогда не молился, только бы она открыла глаза. Только бы улыбнулась, только бы сказала хоть слово.

– Не смей уходить! – кричу я в голос, не стесняясь, не думая, кто видит, кто слышит. – Ты слышишь?! Я запрещаю тебе! Ты моя! Моя! Ты не можешь меня бросить! Не после всего! Не сейчас! Селеста!

Селеста молчит.

А вокруг гремит война, и мир рушится, и мне плевать на всё, потому что моё солнышко угасает у меня на руках.

Я сижу на земле и держу её в руках. Мою девочку, моё солнышко. Она такая холодная, такая бледная, такая тихая. Кровь всё ещё течёт из раны, пропитывает её белое платье, мои руки, землю под нами.

Она не открывает глаза. Не дышит? Дышит. Слабо, едва-едва, но дышит. Я чувствую это, прижимаясь щекой к её губам, ловя каждое движение.

– Держись, солнышко, – шепчу я, гладя её по лицу, по волосам, по рукам. – Держись, слышишь? Я здесь. Я с тобой. Не смей уходить.

А потом внутри меня что-то поднимается.

Сначала медленно, как лава в жерле вулкана. Потом быстрее, горячее, пока не заполняет всё тело, каждую клетку, каждую мысль.

Ярость.

Чёрная, слепая, всепоглощающая ярость.

Кто?!

Кто посмел?! Кто посмел тронуть её?! Кто посмел пустить стрелу в мою девочку?! Кто посмел забрать её у меня?!

Я поднимаю взгляд.

Вокруг кипит битва. Люди, демоны, ангелы – всё смешивается в кровавую кашу, но я вижу только одного. Ангел. В белых одеждах, с луком в руках. Он стоит в стороне, перезаряжается, ищет новую цель.

Он.

Я встаю, бережно прижимая Селесту к груди одной рукой. Другой рукой я прикрываю её, заслоняя своим телом от возможных новых стрел, от летящих заклинаний, от всего этого ада. Медленно, шаг за шагом, я иду к нему.

Он замечает меня не сразу, а когда замечает – замирает.

Я не кричу, не рычу, не угрожаю. Я просто иду. Молча. И это молчание страшнее любых криков. Моя тень давно отделилась от меня, разрослась, закрыла небо, превратилась в чудовище, которое нависает над полем боя.

Ангел пятится. Его лицо белеет , глаза расширяются, губы дрожат. Он роняет лук, разворачивается и бежит.

Куда? Зачем? От меня нельзя убежать.

Я делаю шаг вперёд, и пространство сжимается. Ещё шаг – и я уже рядом. Свободной рукой я хватаю его за волосы, дёргаю на себя и со всей силы швыряю на землю.

Он ударяется, кричит, бьётся, пытаясь отползти. Я смотрю на него сверху вниз, чувствуя, как ярость разрывает меня изнутри.

Опускаюсь на колени. Осторожно, очень осторожно, кладу Селесту на траву рядом с собой. Убеждаюсь, что она лежит ровно, что ей удобно и встаю, заслоняя её своей спиной. Чтобы ни одна тварь больше не посмела к ней приблизиться.

– Ты мёртв, – говорю я.

Голос ровный, пустой. Такой же, каким я убивал её тогда. Только сейчас эта пустота страшнее любой ярости.

Ангел кричит, пытается отползти, вскакивает на ноги. Я наступаю ему на грудь, прижимая к земле. Наклоняюсь, хватаю за руку. Ту самую, которой он держал лук, которой натягивал тетиву, которая послала стрелу в мою девочку.

– Этой? – спрашиваю я тихо. – Этой рукой ты тронул её?

Хруст.

Кость ломается с мерзким, влажным звуком. Ангел орёт, но я держу крепко. Кровь брызгает мне на лицо, тёплая, липкая, я не вытираю.

Вторая рука. Та, что целилась.

– И этой?

Хруст. Ещё один крик. Ангел уже не пытается бежать, он просто лежит и скулит, глядя на меня безумными от боли глазами.

Я отпускаю его сломанные руки. Медленно, очень медленно кладу ладони на его шею. Он хрипит, дёргается, понимая, что сейчас произойдёт.

Я не душу его. Это было бы слишком легко.

Я просто сжимаю пальцы и резко дёргаю.

Хруст позвонков звучит громче, чем все крики вокруг. Громче, чем битва. Громче, чем моё собственное сердце. Тело ангела обмякает, голова повисает под неестественным углом, кровь хлешет изо рта, заливая землю.

Я смотрю на него ещё секунду. На эту пустую оболочку, в которой больше нет жизни. На того, кто посмел тронуть мою девочку.

Потом бросаю тело в сторону. Как мусор, как сломанную игрушку. Встаю, вытираю окровавленные руки о свою одежду – бесполезно, они всё равно в её крови, в его крови, во всей этой проклятой крови.

И поворачиваюсь к Селесте.

Вся ярость уходит в одно мгновение. Уходит, оставив только пустоту и страх. Я падаю на колени рядом с ней, прижимаюсь ухом к её груди. Сердце бьётся. Слабо, едва слышно, но бьётся.

– Нет – выдыхаю я, хватая её на руки, прижимая к себе, зажимая рану ладонью. – Нет, Селеста! Нет, солнышко моё! Я спасу тебя! Слышишь?! Я спасу!

Она не отвечает. Её голова безвольно запрокидывается, руки повисают плетьми.

– Держись! – кричу я, вставая и прижимая её к груди. – Держись, моя девочка! Я вытащу тебя! Я не отдам тебя! Слышишь?! Не отдам!

Я бегу. Сквозь битву, сквозь летящие стрелы, сквозь врагов и союзников. Я бегу, прижимая к себе самое дорогое, что у меня есть, и молюсь всем богам, чтобы она не умерла у меня на руках.

Вокруг гремит война, а я несу своё солнышко домой.