Пустота и Слёзы

Каэль

Три дня до полнолуния. Они текут как расплавленный металл – тяжело, медленно, обжигающе.

***

Я просыпаюсь задолго до рассвета. Точнее, не сплю уже часа два – лежу и слушаю её дыхание. Селеста спит, уткнувшись носом мне в плечо, её волосы щекочут подбородок, рука лежит на моей груди, прямо над сердцем. Я смотрю в потолок и считаю минуты, которые мог ещё здесь пролежать. Потом осторожно, стараясь не разбудить, убираю её руку, отодвигаюсь и сажусь на край кровати.

Она что-то бормочет во сне и мило тянется к пустому месту, где я только что был. Находит мою подушку, прижимается к ней щекой и затихает. Я смотрю на неё и чувствую, как внутри разливается что-то тёплое и совершенно неуместное для короля Преисподней.

– Я скоро, солнышко, – шепчу я одними губами, целуя её в висок. Селеста не просыпается, а этого очень хочется, тогда я бы без сомнений остался. Не смог бы уйти, глядя на её грустное лицо, как она теребит пальцами ткань своего платья. Она всегда так делает, когда нервничает или грустит.

В кабинете уже ждут. Свитки, карты, гонцы, запах чернил и старого пергамента. Ханиэль за эти три дня словно взбесился, его отряды атакуют на трёх направлениях сразу. Я слушалю доклады, отдаю приказы, двигаю фигурки на карте, но краем сознания всё время возвращаюсь туда, в спальню. Проснулась ли? Позавтракала ли? Слуги знают, что её нельзя тревожить без её зова, но я всё равно каждые полчаса ловлю себя на мысли, что прислушиваюсь к шагам в коридоре.

Днём, когда выпадает окно в полчаса, я срываюсь с места и почти бегом возвращаюсь в покои. Селеста сидит на подоконнике в гостиной, босая, в моей рубашке, и держит в руках горшок с каким-то новым растением. Её пальцы осторожно ощупывают каждый листок, каждый стебель.

Я замираю в дверях и просто смотрю. Солнце Ада – тусклое, багровое – падает на неё через витраж, раскрашивая светлые волосы в цвет тлеющих углей. Она прекрасна. Так прекрасна, что у меня перехватывает дыхание.

– Ты дышишь слишком громко, – говорит Селеста не оборачиваясь, и уголки её губ предательски дрожат. – Для демона, который хочет подкрасться незаметно.

Я усмехаюсь, подхожу и обнимаю её сзади, положив подбородок на макушку.– Я не крадусь. Я наслаждаюсь видом.– Видом моей спины?– Самым лучшим видом в Преисподней.

Она тихо смеётся, откинув голову мне на грудь. Мы стоим так несколько минут, молча. Я вдыхаю запах её волос, земли и зелени, и думаю о том, что готов отдать все тронные залы этого мира за одно такое утро.

***

Вечером снова доклады. Потом ужин – Селеста ест мало, я заставляю её съесть хоть что-то, она мило ворчит, но слушаётся. Потом мы лежим в кровати, и я рассказываю ей всякую ерунду, не связанную с войной. Про то, как в детстве украл у отца любимый кинжал и спрятал в кузнице, где тот пролежал сто лет, пока не проржавел. Про то, как мама учила его читать по звёздам. Селеста слушает, положив голову мне на грудь, и её пальцы выводят круги на моей коже.

Ночью, когда она уснула, я долго лежу с открытыми глазами, глажу её по голове и чувствую, как страх – липкий, холодный – подбирается к горлу. Война усиливается, артефакт ждёт своего часа в столе. А она спит, доверчиво прижавшись ко мне, не зная, какой груз я несу за стенами этой спальни.

***

Утро начинается с плохих вестей. Ханиэль прорывает первый рубеж обороны у восточных врат. Погибло три сотни моих солдат. Я сижу в кабинете, сжимая в кулаке донесение, и чувствую, как внутри закипает чёрная, тягучая ярость. Хочется рвать, крушить, лететь туда самому и превратить каждого святого воина в пепел.

Но я не могу, потому что война – это не только ярость. Это ещё и расчёт. Я отдаю приказ об отступлении, перегруппировке и вызове подкрепления с южных рубежей. Офицеры переглядываются, отступать не в моём стиле. Но я вижу их лица и читаю мысли: "Король стал мягче. Король думает не только о победе".

Они не знают, что я думаю только о Селесте. Каждое решение теперь проходит через фильтр: "Не навредит ли это ей? Не приблизит ли опасность к этим стенам?"

Вернувшись вечером, я застаю Селесту в саду – том маленьком клочке земли, который она выпросила у меня под окнами. Она сидит на коленях прямо в земле, в простом светлом платье, и пересаживает какие-то ростки. Её пальцы в чёрной, жирной почве, на щеке – развод грязи. Она мягко улыбается, ничего не замечая вокруг.

Я останавливаюсь у входа, прислонившись плечом к каменной арке, и смотрю. Смотрю, как она работает на ощупь, как аккуратно приминает землю вокруг каждого стебелька, как шевелит губами, что-то шепча своим растениям. Наверное, говорит им, что они вырастут большими и сильными.

– Ты опять громко дышишь, – говорит Селеста, не поднимая головы, в её голосе улыбка.

Я подхожу, сажусь рядом с ней прямо в грязь, и беру её грязную руку в свою.– Ты пахнешь землёй, – произношу я, поднося её пальцы к губам.– Ты пахнешь войной, – отвечает она тихо.

Я замираю. Потом киваю.– Прости. Я помоюсь.– Не надо, – она качает головой и придвигается ближе, прижавшись щекой к моему плечу. – Просто посиди со мной. Расскажи, что сегодня было.

И я рассказываю. Не про триста погибших, не про прорыв. Просто говорю: "Тяжёлый день". И она кивает, понимая всё без слов.

Ночью мы снова лежим в темноте. Селеста засыпает первой, уставшая от своего сада. Я глажу её по спине и смотрю в окно, где на горизонте медленно поднимается к полнолунию багровая луна Ада. Два дня, осталось два дня.

***

Последний день перед полнолунием.

Утром я получаю донесение от разведчиков: Ханиэль готовит что-то крупное. Стягивает войска к центральному проходу. Возможно, решающее сражение. Я сижу над картами до самого вечера, почти не отрываясь. В горле пересыхает, глаза слезятся от напряжения, но я не могу остановиться. Каждая линия на карте, каждая стрелка – это потенциальная угроза. Ей.

Селесту я не видел весь день. Только слышал от слуг, что она была в саду, потом обедала, потом снова в саду. Я посылал ей короткие записки с гонцами, просто "Скучаю", "Думаю о тебе", "Скоро буду". Она отвечала тем же – коротко, но так тепло, что у меня сердце заходилось.

Ближе к вечеру приходит офицер с последними сводками. Плохие новости, очень плохие. Ханиэль не просто готовится, он движется. Его армия вышла из своих укреплений и идёт к Туманной Пропасти. Если они перейдут её, до моего дома останется три дня лёту для его крылатых отрядов, три дня до неё.

Я сижу, сжимая край стола, и чувствую, как внутри всё холодеет. Три дня. Если я не успею активировать артефакт вовремя, если что-то пойдёт не так в ритуале, если…

– Ваша Тьма? – голос офицера вырывает меня из чёрных мыслей. – Прикажете что-то ещё?

– Нет, – мой голос звучит глухо, как из могилы. – Свободен.

Он уходит. Я остаюсь один, смотря на карту, на стрелки, неумолимо ползущие к моему дому. К ней.

Возвращаюсь в покои поздно, когда Селеста уже сидит у камина и ждёт. Услышав мои шаги, она поднимает голову и улыбается тихой, тёплой улыбкой.

– Ты сегодня поздно, – говорит она просто без упрёка. Просто констатируя факт.

Я не отвечаю. Просто подхожу, опускаюсь на колени перед её креслом и утыкаюсь лицом ей в колени, как нашкодивший пёс. Как тот мальчишка, которым я был когда-то, которого мама утешала после очередной отцовской жестокости.

Селеста замирает на секунду, а потом её пальцы ложатся на мои волосы. Медленно, успокаивающе, они начинают гладить, перебирать пряди, массировать кожу головы. Я закрываю глаза и просто дышу. Её запах, её тепло, её руки. Единственное в этом мире, что вытягивает из меня всю тьму.

– Плохой день? – спрашивает она тихо.

Я киваю, не поднимая головы.– Очень.

Селеста не распрашивает о подробности. Просто продолжает гладить. И это лучше любых слов.

– Ты голоден? – спрашивает она через несколько минут.– Нет.– Устал?– Да.– Тогда иди ко мне, – она хлопает по креслу рядом с собой. – Посидим.

Я поднимаюсь и сажусь рядом, прижав её к себе. Она кладёт голову мне на плечо, её рука ложится на мою грудь, прямо над сердцем. Мы сидим так долго, глядя на огонь. Я смотрю, как пляшут языки пламени, отражаясь в полировке камина, и думаю о том, что завтра, в полнолуние, всё может измениться. В лучшую или худшую сторону, я не знаю.

– Каэль, – зовёт Селеста тихо.– Мм?– Что бы ни случилось завтра… я с тобой. Ты помнишь это?

Я замираю. Её слова ударяют прямо в сердце. Она не знает о завтрашнем ритуале, не знает о планах, не знает ничего, но чувствует. Всегда чувствует.

– Помню, солнышко, – шепчу я, целуя её в макушку. – И ты помни. Что бы ни случилось. Я всегда буду к тебе возвращаться. Всегда.

Она поднимает голову, и её невидящие глаза, скрытые повязкой, смотрят куда-то в область моего подбородка. Она тянется и целует меня сама. Коротко, нежно, обещающе.

– Пойдём спать, – говорит она. – Тебе нужны силы.

Я киваю, поднимаюсь и несу её на руках в покои, чувствуя, как она обнимает меня за шею, как прижимается щекой к моей груди, как доверяет мне свою жизнь.

Ночью, когда она засыпает, я долго лежу без сна. Смотрю на багровую луну за окном, почти полную, и глажу её по спине. В голове крутится планы, варианты, риски, но главным было одно:

Завтра. Всё решится завтра. Я должен быть сильным. Должен сделать то, что задумал. Ради неё.

Я прижимаю её крепче, целую в висок и закрываю глаза. Мне нужны силы. Завтра они понадобятся мне как никогда.

***

За окном медленно поднимается луна. Полная. Багровая, тяжёлая, как налитый кровью глаз. Час настал.

Я осторожно поворачиваюсь к Селесте, касаюсь губами её макушки, вдыхаю запах волос – трава, земля, дым, она. Шепчу одними губами:

– Я скоро, солнышко.

Я чувствую, как её рука, лежавшая у меня на груди, чуть сжимается. Она не спит.

– Каэль? – её голос тихий, сонный, но в нём уже просыпается беспокойство.

– Всё хорошо, – я целую её ещё раз, в висок. – Спи. Мне нужно ненадолго отлучиться. Важное дело. Я вернусь скоро.

Она молчит, потом кивает, уткнувшись носом мне в плечо.– Обещаешь?– Обещаю, – отвечаю я, хотя внутри всё сжимается от этого слова. – Спи.

Я жду, пока её дыхание снова станет ровным, потом осторожно высвобождаюсь, встаю и натягиваю одежду. Тёмную, простую, чтобы не привлекать внимания. Выхожу в коридор. Стража у дверей покоев вытягивается при моём появлении, но я лишь киваю и быстро шагаю к кабинету.

Сердце бьётся ровно, но тяжело. Каждый шаг отдаётся в висках. Сейчас, сейчас всё решится. Ритуал, кровь, сила – и война будет окончена. Ради неё.

Я толкаю дверь кабинета. Там уже стоит тот самый офицер-криптомант, бледный, сжимающий в руках какие-то свитки. При моём появлении он вздрагивает и низко кланяется.

– Ваша Тьма, – начинает он, – я подготовил всё необходимое для ритуа…

Я не слушаю. Я сразу подхожу к столу, сажусь в кресло, нажимаю на скрытую пружину в ножке. Отсек открывается с тихим щелчком.

...

Пустота.

Чёрный, обитый свинцом ящик. Бархатная подушка цвета запёкшейся крови. На ней ничего нет. Артефакт исчез.

Я замираю. Секунда. Две. Три. В голове – абсолютная пустота, будто кто-то вымел всё подчистую. Только одна мысль, тупая, как удар дубиной: нет, не может быть.

А потом внутри поднимается медленно, как лава из жерла вулкана, как та чёрная, древняя ярость, что текла в моих жилах от предков. Сначала жар в груди, потом дрожь в пальцах, потом – оглушительный, всепоглощающий грохот в ушах. Мир сужается до одной точки: пустой ящик. Пустота. Предательство.

Я медленно поднимаю голову и поворачиваюсь к офицеру. Он белеет так, что становится почти прозрачным. Его губы трясутся, он пятится назад, вжимаясь в стену.

– Кто, – мой голос тихий. Страшно тихий. Такой, каким я не говорил никогда. – Кто, чёрт возьми, забрал его?

Офицер мотает головой, лепечет что-то невнятное про то, что он не знает, что клянётся, что никого не впускал. Я уже не слушаю. Я встаю, и стул отлетает в стену с грохотом, от которого офицер падает на колени.

Я выхожу в коридор. Там стоят двое стражников у дверей кабинета. При моём виде они вытягиваются, но я подхожу к ним вплотную, и они тут же бледнеют.

– Кто входил в кабинет сегодня ночью? – спрашиваю я, и каждый звук падает, как камень в могилу.

– Н-никто, Ваша Тьма, – заикаясь, выдавливает первый. – Только… только мы двое. Никого не было.

– Мы клянёмся, – подхватывает второй, трясясь. – Ни души.

Я смотрю на них, и во мне борются два желания: разорвать их на месте за бесполезность или поверить. Поверить, что они действительно никого не видели. Но тогда…

Я резко разворачтваюсь и шагаю дальше, к посту стражи у моих покоев. К тем, кто должен был видеть всё, что происходит в этом крыле. Они уже знают о моём состоянии, весть о моём появлении разнеслась быстрее ветра. Оба стража стоят бледные, сжимая оружие так, будто оно может их защитить.

– Отвечайте, – я останавливаюсь перед ними. – Кто входил в мой кабинет сегодня ночью? Кроме меня. Кто?

Они переглядываются. Первый сглатывает, его кадык дёргается.– Ваша Тьма… мы видели… госпожу.

Я замираю. В груди что-то обрывается и падает вниз, в бездонную пропасть.

– Что? – переспрашиваю я, голос садится. Приходиться прокашляться. – Кого?

– Госпожу Селесту, Ваша Тьма, – второй стражник говорит быстро, боясь, что его убьют прямо сейчас. – Она выходила из покоев. Сказала, что ей нужно… что ей нужно что-то взять в вашем кабинете. Мы не посмели… не посмели её остановить. Она же…

– Она пошла в кабинет? – перебиваю я, и каждое слово даётся с трудом. – Одна?

– Да, Ваша Тьма. И… и она вышла оттуда с каким-то свёртком. Небольшим. И ушла обратно в покои.

Мир вокруг меня перестаёт существовать. Я слышу только гул крови в ушах и собственное сердце, которое бьётся где-то в горле, мешая дышать. Селеста. Она. Моя Селеста, моё солнышко, моя жизнь. Она взяла артефакт. Нет. Нет, не верю, они лгут. Они всё лгут, она не могла, но...

В голове, как молнии в грозовом небе, начинают вспыхивать воспоминания. Картинки, обрывки. То, на что я не обратил внимания тогда, потому что доверял, потому что люблю.

***

Я возвращаюсь с войны, уставший, злой, пропахший гарью и кровью. Вхожу в наши покои, и Селеста стоит у шкафа. У того самого, большого, тёмного, в углу спальни. Услышав мои шаги, она резко оборачивается и… и что-то суёт в нижнюю полку. Задвигает поглубже. Быстро, почти испуганно.

– Что ты там прячешь, солнышко? – спрашиваю я, подходя и обнимая её со спины. Вопрос лёгкий, почти шутливый. Я даже не придаю значения.

Она напрягается в моих руках на секунду. Всего на секунду. А потом расслабляется и отмахивается, махнув рукой.

– Да так, ерунда. Твоя рубашка, которую я случайно порвала, когда пересаживала цветы. Хотела зашить, но… стыдно, что такая неумеха. Вот и спрятала, пока не научусь.

Я мягко смеюсь, целую её в висок и забываю. Рубашка? Подумаешь. Какое это имеет значение, когда она в моих руках, когда пахнет землёй и мной, когда улыбается той своей тихой, тёплой улыбкой?

***

Я забыл, а теперь вспомнил. И каждое слово, каждый жест, каждое движение всплывает с ужасающей ясностью.

Она прятала не рубашку. Она прятала артефакт. Мою силу, мою надежду, мой ключ к победе. Знала ли она, что это? Знала ли, для чего он нужен? Или просто украла, потому что… потому что почему? Чтобы помочь ангелам?

Ярость поднимается снова, но теперь к ней примешивается что-то ещё. Что-то, чего я не чувствовал никогда. Даже когда отец избивал меня в детстве, даже когда мама растворилась в Пустоте. Это хуже. Это жжёт изнутри, разъедает, как кислота.

Боль.

Она предала меня. Та, ради кого я развязал войну. Та, кому я отдал всё. Та, которую любил больше жизни. Она взяла то, что могло спасти нас, и спрятала. Зачем? Ради чего?

Я стою посреди коридора, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони до крови. Вокруг меня, наверное, сгущается тьма, моя тень, почувствовав моё состояние, собирается, растекается по стенам, готовая убивать. Но я не замечаю. Я смотрю в сторону наших покоев. Туда, где она спит. Туда, где лежит артефакт. В нижней полке шкафа, за рубашками, которые она якобы порвала.

Я делаю шаг. Потом второй, третий.

Ноги несут меня сами. В голове пусто и одновременно оглушительно громко от мыслей. Что я ей скажу? Как посмотрю в её невидящие глаза, которые не могут видеть, но видят всё? Что сделаю, когда она подтвердит? Или ещё хуже, если будет отрицать?

Я иду к ней. К своей любви, к своему предательству. К той, которая сейчас, наверное, мирно спит в нашей постели, думая, что я ничего не узнаю.

Коридор кончается. Дверь в покои прямо передо мной. Я останавливаюсь, кладу ладонь на холодный камень, и чувствую, как дрожит рука.

Внутри бушует ураган. Ярость, боль, недоверие. И где-то глубоко, на самом дне, тоненький, жалкий голосок: "Может, ошибка? Может, не она? Может, я сам сошёл с ума?"

Но я знаю, знаю, что не ошибка. И подавляю эту мысль.

Я врываюсь в комнату так, что дверь с грохотом врезается в стену и отскакивает обратно. Звук разносится по спальне, как удар грома в горах.

Селеста вздрагивает и резко садится на кровати. Её волосы растрепались, повязка съехала набок, она шарит рукой по одеялу, пытаясь понять, что случилось, где я, почему так шумно. Она в моей рубашке, испуганная, растерянная, тёплая со сна. На миг у меня всё сжимается внутри, но только на миг.

Я пересекаю комнату в три шага. Мои руки вцепляются в её плечи, дёргают вверх, поднимая с постели. Я трясу её – не больно, но сильно, жадно, будто хочу вытрясти правду вместе с душой.

– Это ты?! – ору я, и мой голос срывается в хрип. – Это ты взяла?! Отвечай мне! Сейчас же!

Она замирает. Её лицо бледнеет так, что даже в полутьме видно, как с него сходит вся кровь. Губы дрожат, она пытается что-то сказать, но сначала не может, только открывает и закрывает рот, как рыба, выброшенная на берег.

– Каэль... – наконец выдыхает она, и в этом одном слове столько растерянности, столько страха, столько непонимания, что у меня на секунду замирает сердце. – Каэль, что... что случилось? Ты пугаешь меня...

– Не смей! – я трясу её сильнее. – Не смей делать вид, что не понимаешь! Где оно?! Что ты с ним сделала?!

– С чем?! – её голос срывается на всхлип. Она шарит руками в воздухе, пытаясь нащупать мои руки, моё лицо, хоть что-то, что объяснило бы ей этот кошмар. – Каэль, я не знаю, о чём ты! Пожалуйста, скажи мне, что случилось! Я ничего не понимаю!

– Не понимаешь?! – я рычу ей прямо в лицо. – Ты была в моём кабинете! Ты взяла то, что лежало в столе! Артефакт! Где он, Селеста?!

Она мотает головой так сильно, что волосы хлещут меня по рукам. Её глаза под повязкой наполняются слезами, они текут по щекам, капают на мои руки, но я не отпускаю.

– Я не брала! – кричит она в ответ, и впервые в её голосе прорезается истерика. – Каэль, клянусь чем хочешь, я ничего не брала! Я заходила в кабинет, да! Но я ничего оттуда не выносила! Ничего! Я хотела только взять зе...

– Врёшь! – рявкаю я. – Меня не было час! Час, Селеста! И в этот час ты пошла в кабинет! Стража видела, как ты вышла оттуда со свёртком! С каким свёртком, я спрашиваю?!

Селеста открывает рот и снова закрывает. Её лицо искажается от попытки вспомнить, понять, что я имею в виду. Слёзы текут ручьём, она всхлипывает, но продолжает отчаянно мотать головой.

– Я не брала артефакт! – выкрикивает она сквозь рыдания. – Каэль, я его не брала! Зачем мне это брать у тебя? Зачем?! Я люблю тебя! Я брала только зе...

– Любовь?! – я смеюсь, и смех выходит страшным, каркающим, нечеловеческим. – Ты говоришь мне о любви?! После того, как украла то, что могло спасти мою армию? Спасти нас?! Ты предала меня, Селеста!

– Нет! – кричит она так громко, как никогда при мне не кричала. – Нет, нет, нет! Каэль, я не предавала! Я не знаю, что пропало, но я не брала! Скажи, что мне сделать, чтобы ты поверил?! Что?!

– Вернуть! – я почти вою. – Верни то, что взяла! Где оно?!

– Я не знаю! – она уже рыдает в голос, её маленькое тело трясётся в моих руках, она почти повисает на них, потому что ноги перестают держать. – Каэль, пожалуйста, пожалуйста, поверь мне! Я не брала! Я не могла! Зачем мне это?!

– Затем, что ты ангел! – выплевываю я. – Затем, что ты одна из них! Затем, что всё это время ты, может быть, только и ждала момента, чтобы ударить меня побольнее!

Она замирает. Перестаёт плакать, перестаёт дышать. Её лицо становится белым, как полотно, как те ангельские одежды, в которых она пришла ко мне впервые. Только сейчас на нём нет ни красоты, ни света. Только пустота. Мёртвая, страшная пустота.

– Ты... ты правда так думаешь? – шепчет она одними губами.

Я смотрю на неё и чувствую, как внутри меня разрывается что-то важное, главное, без чего нельзя жить, но я не останавливаюсь. Я просто не могу остановиться.

Я разжимаю пальцы, отпускаю её плечи. Она покачивается и, не удержавшись, опускается на край кровати, глядя в пустоту невидящими глазами.

Я отхожу на несколько шагов. Встаю у окна, спиной к багровой луне, складываю руки на груди. И когда говорю снова, в моём голосе не осталось ничего. Ни ярости. Ни боли. Ни любви. Только лёд. Мёртвый, бесконечный лёд.

– Уходи.

Селеста вздрагивает, будто я снова ударил её. Поднимает голову, её слепые глаза ищут меня в темноте, губы трясутся.

– Каэль... Каэль, но...

– Пошла вон, – повторяю я. Холоднее, пустее. Чужим голосом.

– Каэль, – она встаёт, делает шаг в мою сторону, протягивает руки, – но ты же... ты же любишь меня.

Я смотрю на неё. На эту хрупкую фигуру в моей рубашке, на залитое слезами лицо, на дрожащие губы. И внутри меня кричит всё: "Люблю! Люблю, дурак! Остановись, пока не поздно!". Но я не останавливаюсь. Я не могу. Потому что если я сейчас поверю ей, если поддамся, а она снова предаст... я этого не переживу.

– Я? Люблю? – я усмехаюсь, и усмешка выходит ледяной, чужой, мерзкой. – Нет, дорогая Селеста. Я тебя не люблю.

Она покачивается, будто я ударил её под дых.

– В тебе нечего любить, – продолжаю я, и каждое слово режет мне горло, но я не останавливаюсь. – Ты пустышка. С красивой оболочкой. Вот и всё, что в тебе есть.

– Каэль... не говори... пожалуйста... не говори так, – её голос ломается, срывается на шёпот, Селеста зажимает рот рукой, пытаясь сдержать рвущиеся наружу рыдания. – Пожалуйста...

– Уходи, – повторяю я в третий раз. Голос звучит ровно, как лезвие гильотины. – И не появляйся больше на моих глазах. Ты не особенная. Ты одна из. Таких, как ты, в моём замке полно. И поверь, сегодня же вечером одна из них будет в нашей... к счастью, уже в моей постели.

Я говорю это и замираю.

Селеста замирает тоже. На секунду мне кажется, что время остановилось, что мы оба превратились в камень. А потом её лицо... я никогда не видел такого лица. Это лицо человека, которого только что убили. Медленно, жестоко, по частям.

Из-под повязки текут слёзы. Крупные, частые, они текут по щекам, падают на рубашку, на пол. Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но не может. Только беззвучно шевелит губами. Потом разворачивается и убегает.

Слепая, ничего не видящая, она бежит к двери, натыкаясь на стулья, на столик, на стену. Ударяется плечом о косяк, вскрикивает, но не останавливается. Исчезает в коридоре.

Дверь остаётся открытой. Оттуда доносится только удаляющийся звук шагов и всхлипы.

Я стою неподвижно. Секунду. Минуту. Вечность.

А потом с моего лица спадает всё. Вся ледяная маска, вся холодная корка – всё исчезает в одно мгновение. Я разворачиваюсь и со всей силы ударяю кулаком в стену.

Камень трескается, разлетается крошкой. Костяшки хрустят, кровь брызгает на светлый камень, но я не чувствую боли. Я ударяю снова. И снова. И снова.

– Как?! – кричу я в пустоту, в эту проклятую комнату, которая ещё хранит её запах. – Как она могла?! Предать меня?! Я же всё для неё! Я же войну начал! Я же жизнь свою положил к её ногам! Я же любил! Чёрт! Я до сих пор люблю её!

Я бью кулаками стену, превращая её в кровавое месиво, не замечая, как кожа на руках разрывается в лохмотья. Мысли метаются в голове, как обезумевшие звери в клетке.

Зачем?! Зачем она это сделала?! Для кого?! Для Ханиэля?! Для Рая?! Всё это время она играла?! Каждое "я люблю тебя", каждое прикосновение, каждое утро в моих объятиях – всё было ложью?! Я доверил ей всё! Свою душу! Своё сердце! А она...

Я сползаю по стене на пол, прижимаясь спиной к разбитому камню, и закрываю глаза. Передо мной стоит её лицо. Её глаза, когда я сказал "пустышка". Её слёзы. Её губы, шепчущие "пожалуйста, не говори так". То, как она бежала, слепая, спотыкаясь, падая, лишь бы быть подальше от меня.

Я сжимаю окровавленные кулаки так, что кровь капает на пол.

Я люблю её. Даже сейчас. Даже после всего. Я люблю её так, что готов разорвать себя на части за каждое слово, сказанное ей. Но если она предала... если она действительно предала...

Я не знал, что хуже. Что она предательница. Или что я только что убил единственное, что имело значение.

Селеста

Я бегу.

Слепая, ничего не видящая, я бегу по коридорам его замка, натыкаясь на стены, на углы, на каких-то людей, что шарахаются от меня в стороны. Я слышу их удивлённые возгласы, чувствую их взгляды, но мне всё равно. Нужно только одно – убраться подальше. Прочь оттуда, прочь от него.

Слёзы текут так сильно, что промокают повязку насквозь. Они капают на платье, на руки, на пол. Я спотыкаюсь на каждом шагу, пару раз падаю, разбиваю колени, но встаю и бегу дальше. Дышать нечем. Горло сжимается так, что каждый вдох даётся с хрипом и болью.

Главные ворота, стража. Кто-то окликает меня, спрашивает, всё ли в порядке, но я только отмахиваюсь и выбегаю наружу. Туман Ничьей Земли окутывает меня холодом, сыростью. Я бегу по камням, по грязи, не разбирая дороги, и только одно чувство ведёт меня – страх. Не перед ним. Перед тем, что я сейчас чувствую.

Мост, граница, переход. Я не помню, как прошла через всё это. Просто вдруг под ногами оказалась не каменная плита, а мягкая, живая трава. Райская трава. Чистая, прохладная, пахнущая утром.

Я дома.

Ноги сами приносят меня к знакомой двери. Наш дом. Я толкаю дверь и вбегаю внутрь, спотыкаясь на пороге, хватая ртом воздух, захлёбываясь слезами.

Из гостиной доносится голос. Ариэль. Холодный, высокомерный, как всегда.

– Прибежала от своего демона?

Я не отвечаю, не могу. Слова застревают в горле, смешанные со слезами. Я просто рвусь дальше, в свою комнату. Туда, где можно спрятаться.

Дверь. Ручка. Я влетаю внутрь, захлопываю дверь и тут же сползаю по ней вниз, на пол.

И рыдаю.

В голос. Впервые в жизни в голос, не сдерживаясь, не пытаясь сохранить лицо. Я закрываю лицо ладонями и вою, как раненый зверь, задыхаясь, захлёбываясь, трясясь всем телом.

В ушах стоит его голос. Не тот, которым он кричал, тряся меня за плечи. Не тот, яростный, бешеный, полный обвинений. Тот я бы вынесла. Тот был понятен – гнев, боль, предательство, как он думал.

Хуже был другой.

Тот, ледяной.

Когда он отошёл к окну, когда его голос стал ровным и пустым, как зимнее небо, когда он сказал...

– Я тебя не люблю.

Я зажимаю уши ладонями, но его голос звучит внутри, в самой голове, и от него нельзя спрятаться.

– В тебе нечего любить. Ты пустышка. С красивой оболочкой.

– Пошла вон.

– Сегодня же вечером одна из них будет в нашей... к счастью, уже моей постели.

Я кричу. Просто кричу в пустоту комнаты, пытаясь заглушить эти слова, стереть их, сделать так, чтобы я их никогда не слышала. Но они уже въелись в душу, как раскалённое клеймо. Они жгут, разъедают изнутри.

Пустышка. Одна из. В тебе нечего любить.

Я бьюсь в истерике, колотя кулаками по полу, по стенам, по своим ногам. Больно? Нет. Этой боли я не чувствую, потому что внутри в тысячу раз больнее.

А потом, сквозь слёзы, сквозь эту чёрную, бесконечную пустоту, в которой я тону, начинает подниматься что-то другое.

Злость.

Сначала маленькая, слабая, едва заметная. Потом всё сильнее, сильнее, пока не заполняю всю грудь горячим, обжигающим комом.

Как?!

Как он мог не поверить мне?!

Я же никогда не лгала ему! Ни разу! Всё, что я говорила – каждое "я люблю тебя", каждое "ты мой свет", каждое "я с тобой" – всё было правдой! Чистой, святой правдой!

Я вскакиваю на ноги. В комнате темно, но для меня это ничего не меняет. Я метаюсь от стены к стене, сжимая кулаки, тяжело дыша, и злость растёт, захлёстывает, выплёскивается наружу.

Кто?! Кто сказал ему, что я взяла этот проклятый артефакт?! Кто видел меня с каким-то свёртком?! Я ничего не брала! Я заходила в кабинет, да! Но я ничего оттуда не выносила! Ничего!

Как он посмел?! Как он посмел даже подумать, что я способна его предать?! Я, которая отдала ему всё! Которую он сам называл своим солнышком, своей жизнью! Я, ради которой он начал войну! Я, которая каждую ночь ждала его, чтобы он вернулся живым! Я, которая принимала его всего – с его яростью, с его болью, с его тьмой!

А он назвал меня пустышкой!

Я замираю посреди комнаты, тяжело дыша. Слёзы всё ещё текут по лицу, но теперь они другие. Не горькие, злые.

Он сказал, что сегодня в его постели будет другая. Что я одна из. Что таких, как я, в его замке полно.

Я сжимаю зубы так, что челюсть болит.

Ну и пусть. Пусть! Если он так легко готов заменить меня первой попавшейся... если он мог вот так, одним ледяным словом, вышвырнуть меня из своей жизни... если моя любовь для него ничего не значила...

Я снова сполаю по стене на пол, потому что ноги перестают держать. Злость уходит так же быстро, как и поднялась, оставив после себя только выжженную пустоту.

Потому что глубоко внутри, под всей этой злостью, под всей этой болью, живёт одно единственное, страшное, раздирающее душу чувство.

Я всё ещё люблю его.

И от этого больнее всего. 

***

Входит страж, останавливается у двери.

Я поднимаю на него взгляд. Медленно, выдерживаю паузу. Достаточную, чтобы он вспомнил своё место.

– Говори.

– Архангел, донесение с границы. Наблюдатели у Ничьей Земли засекли движение. Селеста вернулась.

Я замираю. Только на мгновение. Этого никто не заметил.

– Продолжай.

– Она пересекла границу около часа назад. Была в состоянии сильного эмоционального возбуждения. Плакала. Бежала, спотыкалась, падала. Направилась в старый дом, где живёт её сестра.

Я слушаю, не перебивая. Плакала, бежала, вернулась одна. Без него.

– Госпожа Ариэль находилась дома. Селеста вбежала внутрь. С тех пор не выходила.

Тишина. Я смотрю на пламя свечи. Оно горит ровно, идеально, как всё, что подчиняется порядку. В отличие от неё. В отличие от той, что посмела нарушить правила, посмела полюбить тьму, посмела стать исключением.

Плакала. Значит, там, в Аду, что-то произошло. Что-то, что сломало её. Или его, или их обоих. Неважно. Важно другое – она здесь. Одна. Беззащитная. В моей власти.

Я позволяю уголкам губ приподняться. Чуть-чуть. Настолько, что только самый внимательный заметил. Это не улыбка. Улыбка предполагает тепло. Это холодное удовлетворение хищника, который увидел, что жертва ранена и доступна.

– Это хорошо, – произношу я. Голос звучит ровно, без единой эмоции. Каждое слово падает в тишину кабинета, как камень в ледяную воду. – Очень хорошо.