Память и Битва

Селеста

Я вижу, как Ариэль замирает, её дыхание перехватывает.

Я инстинктивно опускаюсь на колени, осторожно проводя рукой по полу. Мои пальцы натыкаются на плоский, овальный металлический предмет на тонкой сломанной цепочке. Это медальон, я поднимаю его. И хотя вижу только темноту, мои пальцы ощупывают его поверхность.

С одной стороны – гладкий, холодный металл. С другой… под тонким, потрескавшимся стеклом бумага. Старая, шершавая на ощупь. Я провожу подушечкой пальца по её поверхности, там… изображение. Не идеальный портрет, а что-то вроде быстрой зарисовки чернилами или выцветшая, потёртая миниатюра.

Я вожу пальцем, пытаясь понять. Два силуэта. Один – повыше, женственный, с мягкими очертаниями плеч и… волосами, которые изображены волнистыми линиями. Мама. Другой силуэт – маленький, детский. Девочка, с прямыми, аккуратными волосами. И её рука… вложена в руку женщины.

Это Ариэль, маленькая Ариэль. И наша мама. Я чувствую это.

Я застываю, не в силах оторвать пальцы от хрупкого, тайного изображения. Оно такое нежное, такое… любящее. Совсем не похожее на всё, что я помню об их отношениях.

– Что… – мой голос звучит хрипло, полный немого изумления. – Что это такое, Ариэль?

Её оцепенение лопает. Она резко, почти вырывает медальон из моих рук. Её пальцы, холодные и цепкие, больно задевают мои.– Не твоё дело! – шипит Ариэль, и в её голосе уже нет ярости. Лишь панический, животный страх и стыд. Глубокий, всепоглощающий стыд. – Ничего! Это ничего! Забудь, что видела! Вали уже! Вали обратно в свои проклятые владения, к своему демону! И не возвращайся сюда никогда!

Её шаги спешат к двери. Я слышу, как она судорожно сжимает в кулаке металл медальона, а после тихий, сдавленный звук – она пытается его закрыть, спрятать. Дверь хлопает с такой силой, что дрожит стена.

Я остаюсь на коленях посреди своей старой комнаты, в тишине, нарушаемой только стуком моего сердца. В руках у меня больше нет медальона, но в голове, ярче любого образа, стоит картина, нарисованная моими пальцами: два силуэта, держащиеся за руки. Мама и маленькая Ариэль. Тайна, которую моя ледяная, совершенная сестра пронесла через все эти годы… и только что в панике попыталась спрятать.

Война, крики, обиды – всё это вдруг отступает на второй план перед этой одной, тихой, разбивающей все представления деталью.

Я сижу на коленях ещё несколько секунд, пока в ушах не перестаёт звучать эхо хлопнувшей двери и её сдавленного, панического шёпота. Время, у меня нет времени.

Я поднимаюсь, ещё крепче прижимая к груди деревянную шкатулку, и выхожу из комнаты. Шаги по знакомым, холодным коридорам теперь быстрые и уверенные. Мне нужно назад, к Каэлю. До заката.

Туман на границе обнимает меня своей влажной, безразличной прохладой. Я прохожу сквозь него, и мир снова сменяется: запах серы и тёплого камня заменяет стерильную чистоту Рая. Я иду по тропинке к замку, но мысли, вопреки воле, цепляются за то, что только что произошло.

Образ, нарисованный подушечками моих пальцев, не отпускает. Два силуэта, маленькая рука в большой.Неужели она… не ненавидит её?

Это невообразимо. Вся моя жизнь с Ариэль построена на её холодном презрении ко всему, что связано с матерью, на её ядовитых напоминаниях о «слабости», о «падении». Она выстраивает стену из совершенства, чтобы отгородиться от того позора, как она это называет.

Но… почему же она так говорит о ней? Почему хранит это…?Медальон старый, потёртый. Его носят долго, тайно, его не выбросили, его спрятали, но не уничтожили. В её голосе, когда она вырывала его… был не гнев, был ужас. Ужас от того, что я это увидела, узнала.

Мозг, лишённый зрения, работает упрямо, складывая кусочки. Если она хранит память… значит, не всё было так, как она рассказывала. Значит, есть какая-то другая правда. О маме, об их отношениях.

И тут мысли, словно по наклонной, несутся дальше, к самому болезненному вопросу, на который у меня никогда нет ответа.Что же случилось с мамой?Ариэль говорит: «Отошла от ясности». «Её путь стал ошибочным». Это казённые, безликие фразы из протоколов об «Очищении». Но как это произошло? Мама была летописцем, она сидела со свитками. Что такого она могла сделать? Увидеть? Написать?

И главное… Как она погибла?Я помню только запах гари и тишину, но ведь должен был быть суд, должны были быть свидетели. Кто-то должен был произнести приговор. Архангел? Кто-то из высших чинов? Почему об этом никогда и нигде не упоминалось? Это было словно стёрто, как будто её не просто убили, а постарались вычеркнуть из истории.

А что, если… что, если её «ошибка» была не в сантиментах к человеческим историям? Что, если она узнала что-то? Увидела что-то в тех самых свитках, с которыми работала? Что-то такое, за что нельзя было просто отстранить от службы. За что нужно было уничтожить.

И если Ариэль знала другую правду… если она даже втайне хранила память… то её ярость, её вечное стремление к безупречности – была ли это ненависть? Или… страх? Страх разделить ту же участь? Страх, что правда всплывёт и погубит и её?

Я иду, погружённая в свои мысли, в этот клубок из потёртого медальона, лжи Ариэль и призрака мамы. Слова «страх, что правда всплывёт» ещё висят в воздухе моего сознания, когда до меня доносятся странные звуки.

Сначала это просто далёкий гул, как будто где-то далеко рухнула каменная глыба. Я не придаю этому значения, но потом гул становится чётче. Слышится резкий, высокий звук – словно металл режет металл. И… рев. Не человеческий. Звериный, полный ярости и боли.

Я останавливаюсь, прислушавшись. Сердце колотится быстрее. Это не похоже на обычную жизнь Ада – даже на его самые суровые тренировки легионов.

Не думая, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, я сворачиваю с основной тропы, ведущей к замку, и иду на звук. Он становится громче с каждым шагом. Теперь я различаю отдельные крики, человеческие? Нет, слишком искажённые агонией.

Воздух начинает меняться. Пахнет пылью, гарью, и чем-то новым, едким, металлическим… Кровью. Запах густой, тёплый, он въедается в ноздри, щекочет горло. Он становится сильнее, и я понимаю – я иду прямо к его источнику.

Шум превращается в оглушительный рёв битвы. Звон бесчисленных клинков, сталкивающихся в воздухе, хруст ломающейся брони, душераздирающие вопли. Я слышу свист стрел, взрывы какой-то магии, от которых содрогается земля под ногами.

Я уже не иду – я почти бегу, спотыкаясь о камни, ведомая этим ужасающим хором. И вот я выхожу на какую-то возвышенность. Ветер здесь яростный, он рвёт приносит с собой целые волны того металлического, сладковато-горького запаха. И звуки… они прямо внизу.

Это не тренировка, не стычка.

Это бойня.

Стоны раздаются повсюду. Хриплые приказы, тут же обрывающиеся криком. Чей-то голос, зовущий: «Отступайте к Вратам!», и тут же другой, полный ужаса: «Они уже там! Мы окружены!»

Ангелы? Демоны? Теперь, слыша это вблизи, я не могу отличить. Есть только боль, только ярость, только звук смерти.

Я стою, вцепившись пальцами в холодный камень под ногами, не в силах пошевелиться. Вся эта симфония смерти обрушивается на меня, лишённую зрения, с удвоенной силой. Я не вижу крови, но я чувствую её запах. Я не вижу падающих тел, но слышу глухой стук о землю. Я не вижу лиц, но слышу последние, сдавленные вздохи.

И тогда по моим щекам, из-под шелковой повязки, катятся слёзы. Они текут сами, без рыданий, без звука. Это слёзы не за ангелов или демонов. Это слёзы за всех, за эту бессмысленную мясорубку. За то, что моё существование, моя любовь, стала искрой, от которой вспыхнул этот адский пожар. Я слышу, как он пожирает жизни, и знаю, что он будет пожирать их дальше. И остановить его не в моих силах.

Я стою на краю, слепая свидетельница начала войны, и мир вокруг состоит только из звуков ужаса и запаха смерти. А внутри лишь ледяная, всепоглощающая пустота и слёзы, которые, казалось, никогда не кончатся.

Я понимаю, что мне надо уйти. Найти Каэля. Да, точно! Каэль. Но вдруг...резкий толчок, сбоку. Я вскрикиваю и падаю на каменистую землю. Острая, жгучая боль пронзает плечо, я ударяюсь им о камень. Воздух вырывается из лёгких.

Надо мной пахнет… чистотой. Резкой, почти химической чистотой, но смешанной с потом и пылью. Ангел...

– Ну что, Селеста, – его голос звучит прямо надо мной, ехидный, полный злорадства. Он знает моё имя. – Рада такому исходу? Всё идёт по плану? Где же твой… любимый? Твой грозный защитник? Или… – он делает паузу, и я почти вижу его ухмылку, – …ты была всего лишь временной игрушкой? Скучной прихотью Принца Тьмы, о которой он уже забыл, пока воюет?

Слово «игрушка» впивается мне в сердце острой, знакомой болью. Именно это Каэль говорил мне тогда, в гневе. И теперь этот незнакомец использует это против меня.

Я пытаюсь отползти, но ангел наступает ногой на край моего плаща, пригвоздив меня к земле.– Впрочем, неважно, – продолжает он, и в его голосе исчезает насмешка, остаётся только холодная, деловая жестокость. – Мне главное – выполнить приказ. Убить тебя.

Я слышу резкий, скрежещущий звук – сталь, вырываемая из каменной скобы. Свист воздуха – ангел высоко поднимает меч, замахиваясь.

Всё внутри сжимается в ледяной ком. Я прижимаю руки к голове, скрючиваюсь, ожидая удара, который рассечёт плоть и кости. В голове, ярко и отчаянно, вспыхивает одна мысль, одно имя.Каэль...помоги.

Резкий, сухой удар, крик ангела, оборвавшийся на полуслове, и звон меча, упавшего на камни рядом со мной.

Тишина. На мгновение всё вокруг стихает, потом я слышу голос. Его голос.

– Как… ты… посмел… – Каэль говорит негромко, но каждое слово выточено из льда и яда. В нём нет ярости, есть нечто более страшное – абсолютная, убийственная холодность. – …тронуть её? Думал, я позволю? Я разорву тебя на молекулы. Я выжгу твою душу так, что от неё не останется и пепла для забвения.

Слышится хриплый, булькающий звук. Ангел пытается что-то сказать, вдохнуть, но не может. Каэль душит его, жимает горло.

Ещё один глухой удар. Тело отбрасывает в сторону. Я слышу, как оно тяжело шлёпается о землю и закашливается, хватая ртом воздух.

А затем я чувствую Каэля рядом со мной. Его руки – осторожные, но трясущиеся от адреналина – подхватывают меня. Он притягивает к себе так крепко, что у меня снова перехватывает дыхание, но на этот раз от облегчения. Его губы касаются моих волос.– Солнышко… – шепчет он прямо в макушку, и его голос снова становится его – тёплым, с хрипотцой, полным ужаса и любви. – Не бойся. Всё хорошо. Я здесь. Ты в безопасности. Никто больше не тронет.

Одной рукой Каэль прижимает мою голову к своей груди, так что моё ухо оказывается прижато к его сердцу, которое бешено колотится. Другой рукой он закрывает мне второе ухо, прижав свою широкую, тёплую ладонь. Он не просто обнимает. Он ограждает. От звуков, от мира.

Я не вижу что он делает дальше, но я чувствую. Резкое движение его тела, короткий, приглушённый хруст – негромкий, но отчётливый. И потом… запах. Запах свежей, тёплой крови, который становится ещё гуще, ещё слаще в воздухе. Каэль не даёт мне услышать последний хрип или стон. Он просто… обрывает его.

И вместо ужаса от этого осознания меня накрывает волна такой щемящей, невероятной нежности, что к глазам снова подступают слёзы. Он убил того, кто хотел убить меня. Быстро, безжалостно, даже не дав ему договорить. И он сделал это так, чтобы я, его солнышко, не услышало самого страшного. Он знал, что звук убийства испугает меня, и он оградил меня даже от этого. В своём жестоком, абсолютном акте защиты он проявил такую нежность, на какую, я думала, не способен никто в его мире.

Я обвиваю его руками за спину и прижимаюсь к нему всем телом, впитывая его запах – дыма, крови, и ту самую безопасность, которую никто, кроме него, мне дать не может. Война гремит вокруг, но в этом маленьком кругу, очерченном его руками, есть мир. Его мир. Наш мир. И пока он здесь, я в безопасности. Даже от звуков собственного спасения.

Каэль не спрашивает, могу ли я идти. Просто наклоняется, одна его рука подхватывает меня под колени, другая крепко обвивает спину, и в следующее мгновение я уже в воздухе, прижатая всем телом к его груди. Он несёт меня, и его шаги быстрые и твёрдые, но при этом нет ни тряски, ни суеты. Я чувствую, как напряжены его мышцы, как сильно бьётся сердце – не от усилия, а от остаточного адреналина и чего-то ещё… страха за меня.

Он несёт меня прочь от того места, от запаха крови и далёких криков. Через знакомые коридоры, где теперь пахнет не просто дымом, а тревогой. Он не останавливается, пока не входит в наши покои. Дверь захлопывается с тихим, но прочным щелчком, отсекая внешний мир.

Каэль мягко опускает меня на край кровати и сразу же, не раздумывая, садится рядом, обняв за плечи и притянув к себе. Его подбородок упирается мне в макушку, и это вызывает во мне трепет. Мы сидим так молча, и только наше дыхание постепенно выравнивается в один ритм.

– Каэль… – мой голос звучит тихо, разбито. – Это… это она? Война?

Он вздыхает, и этот вздох такой тяжёлый, будто он держит на плечах целые миры.– Да, солнышко. Это она. Началась. Они атаковали первыми. У Туманной Пропасти, как я и думал.

Он говорит спокойно, но каждое слово отчеканено из стали.– Но они не застали нас врасплох. Мои легионы уже были на позициях. У нас крепкая оборона. Мы отбросили их первый натиск. Теперь… теперь будет долгая и грязная работа. Окопы, вылазки, осады.

Я слушаю, и его слова рисуют в темноте не героические картины, а что-то мрачное, тяжёлое, как тот грохот, что я слышала.– И тебе… тебе нужно будет туда? – спрашиваю я, уже зная ответ.

– Нужно. Я их командующий. Но не переживай, – он прижимает губы к моему виску. – Ты будешь здесь. Внутри замка. Вне этих стен сейчас… опасно.

Я киваю, прижимаясь к нему.– А здесь? Здесь безопасно?

– Этот замок, – его голос приобретает твёрдые, гордые нотки, – стоит тысячелетия. Его стены видели падения богов. Он напичкан ловушками, заклятиями и охраной, которой не знали даже мои отцы. Ни одна враждебная душа не проскользнёт сюда незамеченной. Ты будешь в самой крепкой крепости всех миров. Мне… мне придётся часто отлучаться. На советы, на инспекции передовой… – говорит Каэль, и в его голосе сквозит та же тяжесть, что и у меня внутри.

Я понимающе киваю, запуская пальцы в его волосы на затылке. Потом тихо, почти шёпотом, произношу:– Но… можешь мне кое-что пообещать?

Каэль замирает, его дыхание останавливается на секунду.– Что, солнышко? Всё, что угодно.

Я поднимаю голову, как будто могу встретиться с его взглядом.– Ночью… – шепчу я. – Каждую ночь. Всегда будь со мной. В нашей кровати. Пожалуйста… Пусть даже весь день ты будешь там, в этой… войне. Но ночью… возвращайся. Сюда. Ко мне.

Каэль застывает, совсем. Кажется, даже сердце его перестаёт биться. Потом из его груди вырывается странный, сдавленный звук – смесь рыдания и облегчения. Он притягивает меня к себе так крепко, что у меня захватывает дух, обвивает руками, прижимает мою голову к своему плечу.– Обещаю, – шепчет он прямо в моё ухо, и его голос дрожит. – Клянусь тебе. Каждую ночь. Всегда. Даже если весь мир снаружи будет гореть и рушиться. Даже если мне придётся пробиваться сюда сквозь ад кромешный. Я буду здесь. С тобой. В нашей кровати. Это моё самое главное сражение. И я не проиграю его.

Мы сидим так, обнявшись, в тишине наших покоев. Снаружи, за толстыми стенами, бушует война, но здесь, в этом круге из его рук, наше перемирие. Наше обещание. И пока это обещание живёт, никакой войне нет места в нашей ночи.