Осколки и Пламя

Селеста

Первое, что я чувствую, вынырнув из пучины сна – лучи солнца. Они ложатся на мои веки сквозь высокие окна, заставив темноту под повязкой смягчиться, стать рыжей и прозрачной. Я потягиваюсь, и мышцы приятно ноют – напоминание о вчерашнем, о его руках, о том, как он держал меня так крепко, будто хотел вдавить в себя.

Я лениво провожу рукой по второй половине кровати. Ищу привычную твёрдость его плеча, тепло его спины. Простыня под ладонью тёплая, но пустая. Вмятину от его тела ещё можно нащупать, но самого его там нет.

Не успеваю я обидеться на его молчаливый уход , как в голове всплывают воспоминания. Лёгкое давление на макушку – его ладонь. Потом прикосновение, нежное и твёрдое одновременно – его губы. И звук, такой тихий, что он может быть порождённым моим же сердцем, но я знаю, что это был он: «Люблю». Шёпот, брошенный в предрассветную мглу, прежде чем скрипнула дверь.

На моих губах расцветает счастливая улыбка. Не пытаясь её скрыть, я встаю и иду к стулу у окна.

На нём, как всегда, лежит одежда. Простое, мягкое платье, впитавшее запах этого места – дыма, кожи, его. Я надеваю его, и ткань обнимает кожу, как напоминание: я здесь, я своя. Спускаюсь вниз. В столовой пахнет дымным хлебом и мёдом, слуга осторожно ставит передо мной тарелку. Я завтракаю, не чувствуя вкуса, прислушиваясь к новому ритму замка. Шаги здесь быстрые, отрывистые, голоса – короткие, деловитые. Воздух вибрирует от сдержанной тревоги. Я проглатываю последний кусок и встаю, зная, куда мне нужно.

В Сад.

Я выхожу, и первый вдох наполняет лёгкие запахом влажной земли и чего-то горьковатого – полыни, может. Я делаю несколько шагов к своим грядкам, и тут... Слышу звуки. Не те, вчерашние, близкие и рвущие душу. Эти далёкие, приглушённые, будто доносятся из-за толстой стены. Глухой, утробный грохот, от которого слегка дрожит земля под ногами. Потом – протяжный, металлический визг, похожий на то, как рвут лист железа. И снова грохот. Ритмичный, как сердцебиение чудовища.

Война. Она там, за стенами, за туманом, но её дыхание долетает и сюда. Меня передёргивает, я замираю, сжав кулаки, пытаясь отогнать этот звук. Нет, не здесь.

Я опускаюсь на колени на привычное, прохладное место. Пальцы сами находят мешочек с семенами, шершавый холст. Я провожу ладонью по земле, нахожу подготовленную вчера лунку – маленькую, аккуратную ямку в ещё холодной почве. Я высыпаю крошечные, твёрдые зёрнышки на ладонь.

И начинаю сажать.

Один. В лунку. Присыпать землёй, аккуратно, нежно придавить. Ещё один. Каждое движение медленное, осознанное. Я концентрируюсь на текстуре земли под ногтями, на упругом сопротивлении почвы, на крошечном весе семечка на ладони. Я затыкаю этим простым, древним ритуалом тот грохот, что лезет в уши. Пока там, вдали, сеят смерть, я здесь, на этом клочке земли, сею жизнь. Это мой щит, моя тихая молитва. И я сажаю, пока пальцы не становятся влажными от земли, а далёкие раскаты не сливаются в однородный, фоновый гул, который можно почти не замечать, глядя в темноту перед глазами и чувствуя, как под пальцами рождается что-то новое.

Но работа рук уже не может удержать мысли. Они, словно назойливые осы, пробиваются сквозь тишину, которую я пытаюсь построить.

Каэль.Где он сейчас? В этой далёкой каше из грохота и визга? Он сказал у Туманной Пропасти. Там, где граница тонка. Он в доспехах? Его чёрные крылья с алыми прожилками раскрыты? Он сжимает в руке тот самый клинок, о который я когда-то чуть не споткнулась? А что, если… Нет. Нельзя думать об этом. Он сильный, он непобедимый. Он обещал вернуться ночью, и он сдержит слово. Но… а если меткий выстрел? Если магия? Если тот самый холодный, бездушный свет, что отнял у меня зрение, метнётся в него? У меня перехватывает дыхание, и я на секунду замираю, земля сыплется с неподвижных пальцев. Вернись. Просто вернись.

Мысли, как вода, находят новую трещину и утекают в другое русло.Ариэль.Она там. В той цитадели, из которой я ушла. Теперь она – часть вражеского стана. Ангелы воюют. Значит, и она в опасности. Я представляю её – безупречную, холодную – среди этого хаоса. Её лицо не выразило бы страха, только презрение и ярость, но клинок или магия не разбираются в выражениях лиц. Несмотря на всё… на её слова, на её жестокость, на то, как она пыталась сломать меня… я не хочу, чтобы она погибла. Не хочу, чтобы её совершенная форма была искорёжена, а крылья обращены в пепел. В ней есть тайна. И капля чего-то другого, спрятанная в потёртом медальоне.

И снова, само собой, мысли касаются самой глубокой раны.Мама.Эта тайна висит в воздухе между мной и Ариэль. Почему она хранит тот медальон? Что она знает о смерти матери, чего не говорит мне? «Не твоё дело!» – её панический шёпот звучит в ушах отчётливее далёкого грома. Она не ответит, ни за что. Если бы могла стереть это из моей памяти, она бы сделала это.

Но… а если поискать самой?Мысль зажглась, как слабая искра в темноте. Её комната, в наших старых покоях. Она так помешана на порядке, на контроле. Если там и есть что-то, что связано с матерью, помимо медальона… она могла спрятать это, но не уничтожить. Не могла. Значит, нужно искать. Когда? Как? Сейчас нельзя. Сейчас война, и границы на замке, но когда-нибудь… когда этот грохот стихнет… нужно будет найти способ. Пройти в её комнату. Осторожно, на ощупь, как я делаю всё сейчас. Ощупать каждую щель, каждый ложный низ шкафа, каждую складку одежды. Должно что-то быть. Письмо? Записка? Ещё одна старая миниатюра? Что-то, что прольёт свет на то, почему мама «оступилась». И почему Ариэль, храня память, вынуждена была стать её тюремщиком и палачом в одном лице.

В этих размышлениях проходит весь мой день, до самого вечера.

Я уже не помню, сколько семян посадила, когда слышу приближающиеся шаги. Они останавливаются в двух шагах.

– Госпожа? – тихий, почтительный голос. Один из его слуг, беззвучных как тени. – Владыка просит вас к себе. В кабинет.

Я киваю, не поворачиваясь. Вытираю руки о грубую ткань передника, смахиваю с колен землю. Сердце трепещет – то ли от тревоги, то ли от предвкушения. Каэль зовёт. Значит, всё в порядке. Значит, он вернулся, хотя день ещё не кончился.

Дорогу к кабинету я знаю уже наизусть: длинный коридор, где гулко слышно шаги, поворот, и тяжёлая, резная дверь. Сейчас она приоткрыта, я осторожно вхожу.

Воздух здесь пахнет иначе. Не дымом и кожей, а пергаментом, стальным маслом и… усталостью. Глубокой, костной усталостью. И ещё им.

– Селеста, – голос Каэля доносится из глубины комнаты. Он звучит мягко, как всегда со мной, но в этой мягкости теперь хриплая, сдавленная нота. Будто он только что кричал или долго говорил сквозь стиснутые зубы. – Иди сюда, солнышко.

Я делаю несколько шагов на звук. Каэль сидит, должно быть, за своим огромным столом. Я слышу лёгкий скрип кресла.

– Садись, – говорит он, и в его голосе звучит лёгкая, усталая нежность. Раздаётся мягкий шлепок по чему-то кожаному, по его колену.

Я медленно подхожу, нащупываю край стула, а затем – твёрдую мышцу его бедра под тонкой тканью брюк. Я осторожно опускаюсь, устраиваюсь боком к нему. Не успеваю я найти удобное положение, как его руки обвивают мою талию. Одна лежит чуть ниже, другая выше. Каэль притягивает меня к себе легко, но с той самой непререкаемой силой, которая в есть нём всегда. Я оказываюсь прижатой спиной к его груди, а его подбородок упирается мне в плечо.

Каэль не просто держит. Он присваивает. Его ладони лежат на моих боках так, будто проверяют, всё ли на месте, цела ли я. Пальцы слегка впиваются в ткань моей туники, и сквозь неё я чувствую тепло его кожи, лёгкую дрожь, которую он, кажется, не может скрыть, да и не хочет.

Каэль долго просто так сидит, прижимая меня к себе, и его дыхание постепенно выравнивается, становится глубже. Его губы касаются моего плеча сквозь ткань – не поцелуй, а просто прикосновение, будто он черпает оттуда тишину.

– Сеяла? – наконец шепчет он, и его голос уже чуть мягче, без той стальной хрипоты.

– Да, – киваю я, положив свою руку поверх его на талии. Его пальцы тут же разжимаются, пропускают мою ладонь под свою, и снова смыкаются, уже поверх моих пальцев. – Новый сорт. Не знаю, какой. Просто… маленькие и твёрдые.

Он издаёт короткий звук, похожий на сдавленный смешок.– Значит, будет сюрприз. Как ты их нашла?– Они… сами нашли меня. В мешочке с другими. Я их на ощупь отобрала.

Каэль снова молчит. Его большой палец начинает медленно водить взад-вперёд по моей ладони, по линиям, по суставам.– Я слышала грохот, – произношу я тихо, не поворачиваясь. – Даже здесь. Он доносился.

Рука на моей талии слегка сжимается.– Да, – коротко отвечает Каэль. – Это артиллерия. Тяжёлые камнемёты с их стороны. Шумные, но… не очень эффективные против наших укреплений. Больше для устрашения.

Он говорит об этом так просто, будто обсуждает погоду, но в его голосе, в лёгком напряжении мышц под моей спиной, я чувствую всю тяжесть этих слов.– А… а твои? Они в порядке?Он делает паузу.– Большинство. Были потери. Но не там, где я стоял. Моё место было… дальше.

Он не хочет пугать меня подробностями, я это понимаю. И не начинаю спрашивать. Вместо этого я наклоняю голову, коснувшись щекой его волос на виске.– А ты? – спрашиваю я ещё тише. – Ты… в порядке?

Каэль вздыхает, и в этом вздохе наконец прорывается вся накопленная усталость.– Теперь я в порядке, – шепчет он прямо в мою кожу. – Только что. Когда ты вошла и села вот так. А до этого… до этого был просто шум. И холод.

Он говорит странные, обрывистые вещи, но я понимаю. Я прижимаюсь к нему сильнее, как будто могу своим теплом прогнать тот холод, что принёс он с поля боя.– Ты пахнешь дымом, – замечаю я, просто чтобы заполнить тишину между этими тяжёлыми признаниями.–;Прахом, – поправляет он мрачно. – И чужим страхом. – Потом он резко, почти виновато, качает головой, и его губы касаются моей шеи уже в настоящем, быстром поцелуе. – Прости. Не надо было.

– Ничего, – тихо произношу я. – Это часть тебя сейчас. И я принимаю её. Всю.

Каэль снова замолкает, и только его пальцы продолжают свой медленный, успокаивающий путь по моей ладони. Мы сидим так в его тёмном, пропахшем войной кабинете, и в этом неловком, обрывистом разговоре больше правды и близости, чем в часах лёгкой болтовни.

– Я… кое-что привёз тебе, – его голос звучит неожиданно смущённо, неловко. Как будто он, повелитель Преисподней, принёс первую сорванную травинку. – Не знаю… понравится ли.

Его рука отпускает мою талию. Я слышу, как он что-то ищет в складках ткани, а потом его пальцы находят мою руку. Он осторожно переворачивает её ладонью вверх и кладёт на неё что-то маленькое, прохладное и удивительно лёгкое.

– Это… браслет, – говорит Каэль, и его палец проводит по тонкой цепочке, лежавшей у меня на ладони. – Не священные реликвии и не демонические артефакты. Просто… украшение.

Я осторожно беру его кончиками пальцев. Браслет изящный. Тонкая, но прочная цепочка, звенья которой гладкие и холодные. А в центре… мои пальцы нащупывают что-то ещё. Не камень, а скорее… стекло? Но не простое. Оно гладкое, отполированное, и когда я провожу по нему подушечкой пальца, оно кажется удивительно тёплым.

– Какой он? – спрашиваю я, не в силах сдержать лёгкую, дрожащую улыбку. – Опиши.

Каэль снова берёт браслет из моей руки. Слышится тихий щелчок застёжки.– Цепочка из адамантиевой стали, – начинает он, и в его голосе звучит уверенность знатока. – Тёмная, но в ней… есть отсветы, как у звёздной пыли. А в центре… – он делает паузу, и я чувствую, как браслет обхватывает моё запястье. Застёжка закрывается с лёгким, уверенным щелчком. – В центре камень. Не драгоценный. Его нашли на самой глубине Геенны, в месте, где плавится камень и рождается новый. Он… цвета твоих глаз, солнышко. Того, какими они были. Серебристо-серый, с глубиной, и с… с синевой, как утренний туман на краю мира. И на внутренней стороне... – он берёт мою руку и проводит моим же пальцем по поверхности браслета, – ...тут выгравировано «Мое солнышко».

Каэль говорит о камне, а описывает меня. Мои глаза, которых он больше не видит ясными, но которые помнит до мельчайшего оттенка. В груди что-то сжимается, сладко и больно одновременно.

Я поднимаю руку с браслетом к губам и касаюсь холодного металла цепочки, а потом того самого тёплого камня в центре.– Спасибо, – шепчу я, и голос дрожит от сдерживаемых эмоций. Я поворачиваю голову, нахожу его щеку губами и мягко, благодарно целую его в скулу.

Каэль вздыхает – сдавленно, с облегчением. Его рука снова обвивает мою талию, и на этот раз он притягивает меня к себе не просто близко, а вплотную, так что я чувствую каждый мускул его торса, каждую складку одежды.– Носи, – тихо произносит он мне в ухо, и его губы касаются мочки. – Пусть он напоминает тебе, что даже в самой глубокой тьме есть оттенки утра. И что я… я вижу их. Всегда.

Я обвиваю его шею руками и притягиваю к себе, нахожу его губы своими. Поцелуй не страстный, не жадный, а мягкий. Он моё «спасибо», моё «я понимаю», моё «это прекрасно».

Каэль отвечает мне сразу. Его губы отзываются той же нежностью, но в ней уже нет усталости. Есть только сосредоточенность на этом моменте, на мне. Его рука на моей талии тянет меня ещё ближе, прижимая к нему так, чтобы между нами не остаётся ни миллиметра пустоты.

Поцелуй меняется сам собой, без усилий. Нежность тает, уступив место чему-то более глубокому, тёмному, жгучему. Его губы становятся твёрже, требовательнее. Я чувствую лёгкий укус на своей нижней губе – не больно, а так, чтобы напомнить, кто здесь главный, кто так долго сдерживался. Я вскрикиваю в его рот от неожиданности, и это только подливает масла в огонь.

В следующее мгновение я уже не сижу у него на коленях. Каэль поднимается, не разрывая поцелуя, одной сильной рукой всё так же впиваясь мне в талию, а другую переведя на моё бедро. Мои ноги, будто помня прошлую ночь, сами обвиваются вокруг его торса. Он проносит меня два шага, и твёрдая, прохладная поверхность огромного стола упирается мне в ягодицы. Он сажает меня на край, и теперь мы на одном уровне.

Его губы не отпускают мои ни на секунду. Поцелуй становится влажным, шумным, полным немого голода. Между нашими сомкнутыми ртами проскальзывают сдавленные звуки – его хриплое дыхание, мои тихие стоны.

– Моя… – шипит он, отрываясь на долю секунды, чтобы вдохнуть, и это слово не ласковое, а животное, полное дикого обладания. – Вся моя…

Его рука, лежавшая на моём бедре, резко движется под подол платья. Шершавые, тёплые пальцы впиваются в голую кожу, сжимая её так, что наутро, я уверена, останутся синяки, его метки. Другая рука запутывается в моих волосах у затылка, слегка, но властно оттянув голову назад. Шёлковая повязка съезжает на лоб. Моя шея обнажается перед ним.

Губы Каэля обрушиваются на неё не поцелуями, а укусами. Горячие, влажные прикосновения, за которыми следует лёгкая боль, а потом – холодок воздуха на мокрой коже. Он оставляет засосы, тёмные и заметные, как клеймо. Я выгибаюсь, впуская в себя и эту боль, и это пьянящее чувство принадлежности, и тяжёлый, пряный запах его кожи, смешанный с дымом битвы.

В этом хаосе ощущений моя рука, искавшая опору на столе, натыкается на что-то маленькое, холодное и гладкое. Я машинально отталкиваю это, пытаясь ухватиться за дерево, и предмет соскальзывает с края.

Раздаётся короткий, высокий, чистый звук. Звон. Не грубый, как звон оружия, а тонкий, хрустальный. Потом – сухой, дробный треск, будто кто-то рассыпал горсть мелких камешков.

Всё замирает.

Его губы застывают на моей ключице. Дыхание, горячее и прерывистое, обжигает кожу, рука в моих волосах ослабляет хватку.

Я медленно оборачиваюсь головой на звук, хотя и не вижу. Но я знаю, что это. На полу, у подножия его рабочего стола, лежит маленькое круглое зеркальце в тонкой серебряной оправе, с изящной ручкой, похожей на стебелёк. Оно лежит теперь не целым кружком, а рассыпавшись на десятки острых, кривых осколков.

Я поворачиваю голову в его сторону. Чувствую, как напряжение в его теле сменяется чем-то другим. Не гневом, не раздражением.

Тяжёлая, гнетущая тишина повисает в воздухе. И в этой тишине я улавливаю его взгляд. Я не вижу его глаз, но ощущаю их на себе, будто они были двумя раскалёнными точками, в которых смешались невыносимая боль и какое-то странное, горькое понимание.

Мне становится ужасно стыдно. Горячая волна подкатывает к лицу.– Прости… – вырывается у меня, голос срывается на шёпот. Я съёживаюсь, отводя лицо, будто пытаясь спрятаться. – Я нечаянно… я не думала…

Я слышу его шаги, скрип половицы. Его пальцы – тёплые, твёрдые – обхватывают мой подбородок и мягко, но неумолимо поворачивают моё лицо обратно к себе.– Тише, солнышко, – его голос хриплый, но нежный, как выдох. – Ничего страшного. Это просто вещь. Хрупкая. Как и всё в этом мире.

«Солнышко». Это слово, такое простое, такое бережное, обжигает сильнее, чем его укусы. Слёзы, уже готовые хлынуть от стыда, застревают комом в горле.– Но… тебе больно, – шепчу я, и моя рука сама тянется, касается его щеки. Кожа под пальцами горячая, а мышцы напряжены. – Я вижу… чувствую. Почему?

Каэль вздыхает, и в этом вздохе вся тяжесть его лет. Он наклоняется, обхватывает меня под колени и легко поднимает со стола. Он не несёт меня куда-то, а просто разворачивается и снова садится в своё кресло, усадив меня к себе на колени боком. Прижимает к себе, устроив так, чтобы моя голова лежала у него на плече, а его подбородок упёрся мне в макушку. Обнимает. Просто обнимает, как будто пытаясь найти в этом покой.

– Это зеркало… было её, – наконец говорит он, и слова его тихие, будто он боится спугнуть хрупкие воспоминания. – Моей матери.

Каэль замолкает, собираясь с мыслями, с силами, чтобы говорить об этом.– Её звали Лилит-Раэль. Она… не была ни ангелом, ни демоном. Она была падшей звездой. В прямом смысле. Сошла с небесной колесницы, потому что ей стало скучно вечно сиять для других. Хотела найти своё собственное сияние. – В его голосе звучит тень улыбки, горькой и нежной. – Она была высокой. Кожа… вся в звёздных шрамах, будто её тело хранило карту ночного неба, по которому она когда-то путешествовала. Волосы… как жидкое серебро. Длинные, до пола. Она была… безумной. Но в этом безумии была своя мудрость. Любила странную, ломаную музыку, которую сама сочиняла. И… разбитые вещи. Говорила, что в трещинах живёт другая красота. Это зеркало… оно уже было с трещиной, когда она его нашла. Она его берегла.

Каэль делает паузу, его пальцы бессознательно играют с прядью моих волос.– Она назвала меня «Каэль». На её языке… это означало «последний свет». Свой последний свет она вложила в меня. А потом… растворилась. Просто ушла в Пустоту, когда я был ещё совсем ребёнком. Не умерла. Не погибла. Растворилась, как туман на рассвете. Её последние слова мне были… – его голос дрожит, и он крепче прижимает меня к себе, – «Ты не принадлежишь ни Свету, ни Тьме. Ты – мой бунт. Так стань же громом».

Он молчит, и в тишине кабинета повисают эти слова – завещание падшей звезды своему сыну. Стань громом, и он стал. Грозой и ужасом для всех миров. Но сейчас, держа меня в руках, он просто мальчик, тоскующий по матери, которая любила разбитые вещи и ушла в никуда.

Я обнимаю его, запускаю руки под его плащ, прижимаюсь всем телом, пытаясь согреть тот холод, что идёт из самой глубины его души.– Она… она звучит невероятной, – шепчу я ему в шею. – И она любила тебя. До самого конца.

Потом, после долгой паузы, я тихо добавляю, как будто делясь самым сокровенным, что у меня есть в ответ:– Мою маму звали Серафима Лайла. Она была ангелом-летописцем. У неё… не было звёздных шрамов. Но у неё были глаза, в которых отражались целые миры человеческих судеб. И она… плакала, читая их. За это её… «очистили». – Слово выходит горьким и чужим на моём языке. – Я не знаю, как это случилось на самом деле. Мне сказали, что она «оступилась». Но… я помню её запах. Чернил, лаванды и… какой-то тихой, неизбывной грусти. Она пела мне странные колыбельные не на нашем языке. И она… она любила меня. Так сильно, что это, кажется, и погубило её. Потому что в нашем мире любить так сильно – запретно.

Слова повисают в воздухе, исцеляющие от освобождения. Мы сидим, просто дыша в такт, и боль от разбитого зеркала кажется уже не такой острой. Она смешивается с нашей общей болью и становится чем-то иным – грустным, но связующим.

Каэль шевелится первым.– Надо… убрать это, – шепчет он, его губы касаются моей макушки. Он не хочет, чтобы ходили слуги, видели эти осколки, последние осколки её мира.

Он бережно снимает меня с колен и ставит на ноги. Сам опускается на колени на каменный пол. Я слышу, как его большие, осторожные пальцы собирают кусочки хрусталя и серебра, один за другим, с нежностью, которую он обычно хранит только для меня. Я опускаюсь рядом, помогая, проводя ладонями по прохладному полу, находя мелкие, острые осколки. Мы не говорим. Только звук, тихий перезвон стекла в его ладонях.

Когда всё собрано, он достаёт из ящика стола маленький бархатный мешочек, в котором, наверное, хранит другие ценные вещи. Мы кладём осколки внутрь. Каэль затягивает шнурок, коадёт мешочек обратно в ящик и тихо его закрывает. Не хоронит, а прячет.

Я понимаю, что весь начальный настрой исчез. Пыл, что бушевал здесь несколько минут назад, угас, уступив место тихой, уставшей печали и странному умиротворению. Я потягиваюсь, чувствуя, как ноют мышцы от напряжения.

– Пойдём… спать? – тихо предлагаю я. Мне не хочется ничего больше, кроме как лечь рядом с ним в темноте, чувствуя его тепло, и просто быть.

Я поворачиваюсь к двери, делая шаг. И тут его рука хватает меня за запястье. Не грубо, но стремительно. Прежде чем я успеваю понять что происходит, мир переворачивается. Каэль ловко перекидывает меня через плечо, как мешок с картошкой. Воздух вырывается из лёгких от неожиданности, и тут же раздаётся звонкий, но несильный шлепок по моим ягодицам, от которого по коже пробегают мурашки скорее от смущения, чем от боли.

– Ну уж нет, солнышко, – его голос звучит прямо у меня за спиной, низко, с той самой властной, хищной ноткой, что заставляет всё внутри сжиматься в сладком предвкушении. В нём нет ни грусти, ни усталости. Лишь твёрдая, железная решимость. – Раз уж мы начали… мы закончим как следует.

Каэль не несёт меня к двери. Он разворачивается и за два шага возвращается к столу. Сбрасывает меня с плеча, но не на пол, я снова оказываюсь на той же самой прочной, полированной поверхности, теперь уже сидя прямо перед ним. Его руки мгновенно находят мои бока, впиваются в талию, притягивая меня к самому краю, туда, где стоит он.

И его губы находят мои. Не мягко, не нежно. Властно. Это поцелуй-заявление, поцелуй-взятие. В нём всё: и боль от воспоминаний, и ярость к миру, и та самая всепоглощающая потребность в одном-единственном существе во вселенной, которое является его спасением и его гибелью одновременно. Каэль целует меня так, будто хочет стереть всё – и грохот войны, и звон разбитого зеркала, и тени матерей. Оставить только нас.

Его губы всё еще на моих, когда его ладонь тяжело и властно лежится мне на бедро, сжимая его сквозь тонкую ткань платья. Поцелуй становится глубже, требовательнее, а затем его губы соскальзывают с моих, оставив горячее влажное пятно, и падают на шею. Не целуют, а почти кусают, оставляя огненные метки, пока его другая рука накрывает мою грудь, сжимая ее так, что я вскрикиваю прямо ему в ухо.

Я выгибаюсь, не в силах сдержать стон, а он лишь глубже впивается губами в кожу у ключицы. Его голова опускается ниже. Его горячий, влажный язык обхватывает сосок сквозь ткань платья, облизывая ее, пока хлопок не прилипает к коже, обрисовывая каждую жесткую, чувствительную деталь. Ткань вокруг становится мокрой, прозрачной, и его зубы легонько сжимают кончик сквозь нее. Меня пронзает волна такого острого удовольствия, что я впиваюсь пальцами ему в волосы.

Каэль не теряет времени. Раздаётся резкий, сухой звук рвущейся ткани. Он не стал снимать, он разорвал платье сверху вниз, от плеча до бедра, одним резким движением. Холодный воздух ударяет по обнаженной коже, но тут же сменяется жаром его тела. Я остаюсь в тонком лифчике и трусиках, дрожащая и совершенно покорная.

Наши губы снова встречаются в яростном, сдавленном поцелуе. Мои руки скользят под его плащ, скидывают его с могучих плеч, затем нащупывают пряжку пояса. Пальцы предательски дрожат, но он помогает, резко расстегивает брюки сам, и тяжелая ткань падает на пол. Между нами оставаётся лишь тонкая преграда его трусов, за которой я чувствовала его твердый, пульсирующий член.

Его пальцы находят застежку моего лифчика. Щелчок, и он отлетает. Губы Каэля снова захватывают грудь, уже без преград, его горячий рот полностью обхватывает сосок, посасывая, прикусывая, пока волны наслаждения заставляют меня выть. Другой рукой он играет со вторым ареолом, перекатывая, щипая, доводя до той же невыносимой жесткости.

Затем его рука движется вниз. Еще один резкий звук – и последняя тонкая ткань трусиков рвётся. Его пальцы без всякой подготовки вонзаются внутрь меня. Два. Сразу. Глубоко.

Я вскрикиваю, вздрагиваю всем телом от неожиданности и внезапной, растягивающей полноты.– Да, – хрипит Каэль прямо в мою кожу, его дыхание обжигает. – Вот так. Принимай.

И Каэль начинает двигать пальцами. Не нежно, не осторожно. Быстро, глубоко, с той же яростью, что горит в его поцелуях. Его большой палец нашходит мой клитор, начинает тереть его твердыми, точными кругами. Мир сужается до этих ощущений, до его пальцев внутри меня, до его зубов на моей груди, до всепоглощающего огня, который растекается от моего живота к конечностям. Он сгибает пальцы внутри, нащупывает ту самую точку, и…

Я кончаю. Резко, беззвучно, всем телом, сжимаясь вокруг его пальцев в серии болезненно-сладких спазмов. Каэль не останавливается, пока последняя судорога не отпускает меня, а затем медленно вытаскивает пальцы. Подносит их к своему лицу. Я слышу низкий, удовлетворенный звук, когда он облизывает их, один за другим, медленно, смакуя.

– Я обожаю твой вкус, – шепчет он, его голос хриплый от желания. – Сладкий. И абсолютно мой.

Каэль сбрасывает с себя последнюю преграду. Его руки обхватывают мои бедра и переворачивают меня так резко, что у меня рябит в глазах. Теперь я стою, нагнувшись над столом, мои ладони скользят по холодной, полированной поверхности, а щека прижимается к дереву. Я чувствую его за своей спиной, его мощь, его жар.

Каэль входит. Не медленно, не спрашивая. Одним глубоким, властным толчком, заполнив меня до предела. Я кричу, захлебнувшись от этой внезапной, невыносимой полноты. Его член огромный, и каждый сантиметр его входа заставляет меня чувствовать себя растянутой, занятой, заполненной им.

Каэль не ждёт. Схватив меня за бедра так, что его пальцы впиваются в плоть, он начинает двигаться. Яростно. Глубоко. Каждый толчок вгоняет меня в стол, от его ударов по моим ягодицам раздаются громкие, влажные шлепки. Одна его рука остаётся на моем бедре, другая вцепляется в мои волосы у затылка, слегка оттягивая голову назад, подчиняя каждый мой изгиб его ритму.

Я встречаю его, толкаясь назад навстречу, мои собственные стоны превращаются в непрерывный, хриплый вопль удовольствия.

Каэль ускоряется. Его движения становятся хаотичными, животными. Я чувствую, как нарастает давление внизу живота, как все внутри сжимается, готовясь к новому взрыву. И он ощущает это. Его рука в моих волосах сжимается сильнее.

– Со мной… – рычит он, и это приказ, молитва и обещание в одном слове. – Кончай со мной!

Его последние, отчаянные толчки совпадают с новой, еще более мощной волной моего оргазма. Я кричу, мое тело трясётся, сжимая его внутри с такой силой, что он издаёт низкий, сдавленный рык. Я чувствую, как он пульсирует глубоко внутри меня, как горячая волна его спермы заполняет меня, переполняет, и затем начинает вытекать наружу по моим бедрам, теплая и влажная.

Каэль замирает, тяжело дыша, все еще внутри меня, все еще держа меня за волосы и бедро. Его рука ослабляет хватку в моих волосах. Он нежно, почти робко, откидывает прядь, прилипшую ко лбу от пота, и оставляет мягкий, дрожащий поцелуй на моей щеке.

Мы лежим так – связанные, дышащие одним воздухом, покрытые потом, семенем и следами нашей ярости и нежности. Война, зеркало, матери – все это где-то там, за пределами этого стола, за пределами этого момента абсолютного, животного слияния. А здесь только мы. И тишина после бури.