Слёзы и Ладонь

Каэль

Дверь захлопывается за последним из командиров. Воздух в кабинете ещё дрожит от отзвуков моих приказов, от тяжёлой энергии надвигающейся бури. Я делаю шаг в коридор, и взгляд падает на неё, Селесту.

Она стоит у стены, как призрак. Бледная, в той самой моей рубашке, что болтается на ней, как на ребёнке. Её пальцы впиваются в шершавый камень, но не это заставляет моё сердце сжаться в ледяной ком.

Её лицо. Губы плотно сжаты, а всё выражение… оно не просто испуганное. Оно тревожное. Я осознаю, что она слышала, слышала последние минуты моего совета.

– Селеста? – мой голос звучит резче, чем я хочу. В нём ещё остаётся сталь приказов. Я пытаюсь смягчить тон. – Что ты здесь делаешь? Ты должна отдыхать.

Селеста не отвечает сразу. Её голова поворачивается в мою сторону, хотя взгляд, скрытый повязкой, направлен куда-то мимо.

– Это… что это было, Каэль? – её голос тихий, но не робкий. Он дрожит, как струна, которую дёрнули слишком сильно. – Голоса… легионы… Врата Скорби… Ударный клин…

Каждое произнесённое ею слово, как удар молотом. Она всё запомнила, всё поняла.

– Это просто… передислокация войск, – выпаливаю я, и сразу же ненавижу себя за эту слабую, прозрачную ложь. Я никогда не лгал ей, не хочу начинать сейчас. – Стандартные манёвры. Границы нужно укреплять.

– Не обманывай меня, - шепчет она, и в её голосе впервые звучит не просьба, а что-то твёрдое, упрямое. То самое, за что я её полюбил. – Я не вижу, Каэль, но я не глухая. И не глупая. Ты говорил о войне. Я слышала это слово.

Она делает шаг вперёд, её рука неуверенно нащупывает воздух, ища опору. Я инстинктивно ловлю её ладонь. Она холодная.

– Скажи мне правду. Пожалуйста.

Я закрываю глаза, сжимая её пальцы в своих. Всё внутри кричит, чтобы я успокоил её, солгал, увёл обратно в наши покои, в ложную безопасность. Но её лицо, полное этой пронзительной, слепой тревоги, не позволяет этого сделать.

Я тяжело выдыхаю. Звук выходит сдавленным, полным той самой тяжести, что легла мне на плечи.

– Да, – говорю я просто, и это одно слово повисает между нами, тяжёлое, как свинец. – Это война, солнышко.

Селеста замирает, словно превратилась в статую.

– Война? – повторяет она шёпотом, будто проверяя, не ослышалась ли.

– Война, – подтверждаю я, и мой голос становится низким, лишённым всяких эмоций, кроме усталой решимости. – Не пограничный конфликт, не стычка. Война. С Небесами. С Ханиэлем и всеми, кто за ним стоит.

Я чувствую, как её рука дрожит в моей.

– Из-за меня, – не спрашивает, а констатирует она. В голосе Селеста звучит не вина, а горькое, полное ужаса понимание.

– Из-за них, – поправляю я резко. – Из-за того, что они посмели. Из-за того, что они думают, что могут безнаказанно отнимать то, что принадлежит мне. То, что… – я запинаюсь, переводя дух, – …что я люблю больше собственной жизни. Она неизбежна, Селеста. Он не остановится. А я не отступлю. Никогда.

Я смотрю на её лицо, на плотно сжатые губы, на ту непроглядную повязку, скрывавшую её глаза. Вся моя ярость, вся готовность к разрушению вдруг натыкается на эту хрупкую, испуганную тишину. И впервые за эти три дня отчаянного счастья меня пронзает холодный страх – не за себя, а за то, что эта надвигающаяся буря может отнять у меня её снова. Уже навсегда.

Я замечаю, как её губы начинают дрожать – лёгкое, почти незаметное движение, но для меня оно звучит громче любого крика. Потом, из-под белой шелковой повязки, по её бледным щекам медленно, предательски, ползут две влажные дорожки. Слёзы. Тихие, беззвучные, от которых всё внутри меня переворачивается и замирает.

– Нет… – выдыхает Селеста, и ее голос срывается на надрывный, сдавленный шёпот. – Нет, нет, нет… Это всё из-за меня. Я виновата. Я во всём виновата. Не должно быть войны… Не из-за меня… Не должно…

Она начинает задыхаться, слёзы текут быстрее, смешиваясь с трясущимся шёпотом. Её руки бессильно хватаются за складки моей одежды.

В тот миг вся моя ярость, всё воинственное пламя гаснет, затопленное волной такой острой, животной боли, что я едва не стону. Я не думаю, я просто действую.

Я стремительно шагаю вперёд и обнимаю её. Крепко, но нежно, одной рукой обхватив за плечи, другой прижав её затылок к своему плечу. Селеста утыкается лицом мне в шею, и горячие слёзы обжигают мою кожу. Я ощущаю, как всё её маленькое тело сотрясают беззвучные рыдания.

– Ш-ш-ш, солнышко моё, – успокаивающе шепчу я, и мой голос, ещё минуту назад резавший сталью приказов, становится тихим, глухим, как колыбельная в кромешной тьме. Я прижимаюсь губами к её макушке, к мягким, пахнущим мной и слезами волосам. – Тихо. Всё хорошо. Ты ни в чём не виновата. Слышишь меня? Ни в чём.

– Неправда… – выговаривает она сквозь рыдания, её слова спутанные. – Если бы не я… если бы я не…

– Если бы не ты, – перебиваю я её мягко, продолжая гладить её волосы, – я бы до сих пор был пустой, злой тенью на этом проклятом троне. Если бы не ты, у меня не было бы ради чего дышать. Виноваты они, Селеста. Только они. Те, кто решил, что могут калечить невинных ради своей «чистоты».

Селеста пытается отстраниться, запрокидывает голову, и слезы текут прямо из-под повязки.

– Но люди… ангелы… все погибнут! Из-за нас!

– Люди и ангелы гибли всегда, – отвечаю я, и в голосе моём нет жестокости, лишь горькая правда. – Из-за амбиций, из-за власти, из-за глупых догм. Никто никогда не гибал из-за любви, солнышко. А если и погибнет в этой войне, то за своё собственное решение встать на сторону тирана. Не за тебя. За своё. Я не начну битву первым. Но если они придут… если они посмеют протянуть руку к тебе снова… – я не договариваю, просто прижимаю её ещё крепче, давая понять всё остальное.

Она продолжает плакать, но уже не так судорожно. Её пальцы впиваются мне в спину. Я стою, качая её на руках, как ребёнка, нашёптывая в её волосы всё, что приходило в голову: глупые, тёплые, успокаивающие слова.

– Всё будет хорошо. Я здесь. Я с тобой. Никто тебя не тронет. Я сильнее всех их, вместе взятых. Я – твоя стена. Твоя крепость. И никакая война не сломит нас. Мы просто… будем жить. Здесь. Вместе. А они пусть ломают копья о наши границы, если им больше нечем заняться.

Постепенно её рыдания сменяются прерывистыми всхлипами, а потом и вовсе тишиной. Селеста обмякает в моих объятиях, полностью доверившись мне, истощённая и обессиленная слезами и страхом.

Я медленно, чтобы не испугать, наклоняюсь, подвожу одну руку под её колени, а другой продолжаю прижимать к себе. Осторожно поднимаю. Она невесомая, как пух. Селеста инстинктивно обвивает мою шею, прижавшись мокрым от слёз лицом к моей груди.

Я разворачиваюсь и несу её. Медленными, размеренными шагами. По знакомому маршруту в наши покои. По коридору, где тени замирают в почтительном молчании, мимо трона, который теперь просто кусок камня, к той двери, за которой начинается наш единственный, настоящий мир.

В комнате я кладу её на кровать так осторожно, будто она состоит из тончайшего стекла. Селеста не отпускает мою шею, и мне приходится самому бережно разжать её пальчики.

Она лежит, отвернувшись, плечи ещё иногда вздрагивают. Я сажусь рядом, не раздеваясь, просто чтобы быть ближе. Беру её руку в свою и начинаю медленно, ритмично водить большим пальцем по её костяшкам. Поднимаю руку и касаюсь её щеки, кожа влажная и горячая от слёз. Я стираю их подушечкой пальца, двигаясь от уголка повязки к виску, снова и снова, пока слёзы не кончаются.

– Всё прошло, – шепчу я, наклоняясь так, чтобы мои губы почти коснулись её уха. – Ты в безопасности. Со мной. Только подумай… весь этот гром войны где-то там, далеко. А здесь… здесь только ты и я. И тишина. И наша постель. И мои руки, которые больше никогда тебя не отпустят.

Дыхание Селесты постепенно выравнивается. Она поворачивается ко мне, её лицо ищет моё в темноте.

– Каэль? – её голос осипший от плача.

– Я здесь, солнышко. Всегда здесь.

Она вздыхает, и в этом вздохе такая усталая покорность, что моё сердце сжимается. Я ловлю себя на мысли, которую боюсь озвучить с самого начала. Но сейчас, в этой тихой, уязвимой близости, она вырывается сама.

– Ты же… ты же меня любишь? – спрашиваю я тихо, почти неслышно. Не как владыка Ада, требующий подтверждения, а как мальчишка, боящийся услышать «нет».

Селеста замирает на секунду. Потом её голова медленно, но уверенно кивает. Да, просто да. Без слов.

Что-то тёплое и огромное распирает мне грудь изнутри. Я наклоняюсь к её лицу, мои губы находят мокрую дорожку на её щеке, но вместо того чтобы стереть её пальцем, я провожу кончиком языка. Солоноватый, горьковатый вкус её горя и доверия.

Селеста вздрагивает от неожиданности, лёгкая дрожь пробегает по её телу. Но она не отстраняется, не отталкивает. Она замирает, позволив мне это.

И этого достаточно, чтобы сорвать все предохранители.

Мои поцелуи становятся настойчивее. Я целую её слёзные дорожки, уголки губ, туго натянутую шёлковую повязку над глазами, как будто пытаюсь через неё передать все те чувства, которые не видят её глаза. А потом мои губы находят её .

Сначала это просто мягкий, вопросительный контакт, Селеста отвечает. Неуверенно, затем – с тихой, но упрямой силой, что была и есть в ней всегда. Её губы приоткрываются под моими в лёгком, доверчивом вздохе.

И всё. Нежности не осталось.

Теперь поцелуй глубокий, влажный, жаждущий. В нём вся та ярость, что копилась во мне против мира, причинившего ей боль. И вся та безумная, собственническая нежность, что я испытываю только к ней. Я проталкиваю язык ей в рот, и она принимает его, её собственный неумело, но отчаянно отвечает.

Моя рука сама вплетается в её волосы, пальцы крепко сжимают пряди у затылка, мягко, но неотвратимо притягивая её лицо ещё ближе, глубже в поцелуй. Другая рука соскальзывает с её талии на спину и прижимает её всем телом ко мне. Нет ни миллиметра пространства между нами. Я чувствую каждый изгиб её тела через тонкую ткань, каждое биение её сердца, которое теперь стучит в такт моему.

Мы дышим друг в друга, и мир за пределами этой кровати, за пределами этой комнаты – война, долг, прошлое, будущее – перестает существовать. Есть только это, её вкус, её дыхание. Её полное, безоговорочное доверие, отданное мне в темноте. И моя клятва, запечатанная в этом поцелуе: быть ей всем. Её светом в её тьме. Её войной и её миром. Её всем.