Любовь и Месть

Каэль

Я жду.

Сначала – лишь ожидание. Твёрдое, как скала. Селеста придёт, прочтёт письмо и придёт. Она не может не прийти. После всего, после той боли, что я видел в её глазах в последний раз... она должна понять, должна почувствовать, что это не игра.

Рассвет сменяется утром. Воздух в Саду теплеет, начинают шуметь насекомые. Я стою неподвижно, не сводя глаз с тропы. Каждый шорох заставляет сердце биться чаще, но это только ветер, только птица.

Тревога подкрадывается тихо, холодными щупальцами. А если она не получила письмо? Если его перехватили? Они – те, в белом, те, что смотрят на неё с презрением, что, если они что-то сделали? Не с письмом. С ней.

Нет. Я отгоняю эту мысль. Она просто... думает. Нужно время, она ранена. Я ранил её, глубоко.

Но солнце поднимается уже высоко, тени укорачиваются. Её всё нет.

И тогда приходит не раздражение. Приходит нечто хуже. Понимание, лежащее на дне, холодное и тяжёлое, как галька. А что, если она пришла к другому выводу? Что, если мои слова в письме, моя мольба... для неё всего лишь ещё одна ложь? Ещё одна уловка Короля Тьмы? Она же видела, как я оттолкнул её, как назвал игрушкой. Почему она должна верить хоть одному моему слову теперь?

Отчаяние не приходит быстро, оно оседает. Медленно, как пыль в заброшенной комнате. Оно заполняет ту пустоту, что была внутри меня до неё, и стало ещё страшнее, потому что теперь я знаю, каково это – чувствовать свет. И знаю, что я его навсегда потушил.

Я не ухожу, не могу, даже если она не появится. Я простою здесь до ночи, до темноты, потому что идти некуда. Всё остальное – трон, битвы, власть – всё это там, за спиной. Ненастоящее, призрачное, а здесь, на этой земле, пахнущей её цветами, единственная точка, где я существую по-настоящему. Даже если это существование – боль.

Я закрываю глаза, прислонившись лбом к шершавой коре дерева. В ушах стоит гул собственных мыслей, мрачный и безнадёжный. Я уже не жду, я просто есть и тоскую. По ней, которую потерял. По тому, что могло быть, но не случилось из-за моей слепой гордыни.

И в этот самый миг, в самый разгар тишины и собственного отчаяния, я слышу.

Не шаги, даже не шёпот, а слово. Одно. Вырванное из самой глубины, оборванное, хриплое от нечеловеческого усилия. Оно звучит так, будто его не произнесли, а выдохнули с последней каплей надежды.

– Каэль...

Я вздрагиваю всем телом. Резко, как от удара кинжалом между рёбер, поворачиваюсь на звук.

И застываю.

Селеста стоит в трёх шагах. Вся в пыли, с царапинами на щеках, плащ в грязи и разрывах. Она тяжело дышит, но это не от бега, это дыхание того, кто прошёл сквозь ад. И её глаза…

Они открыты, но не видят. Взгляд застлан ровной, матовой белой пеленой, как зимнее стекло. Они смотрят прямо через меня, в пустоту. В ту самую темноту, которую я так хорошо знаю, но которая теперь живёт в ней.

И в этих невидящих глазах застывает выражение – не боли, нет. Скорее, тихого, последнего вопроса. Брошенного в бездну. «Ты здесь?»

Мир переворачивается, всё внутри обрывается.

Разум отключается, остаётся только инстинкт. Я забываю про осторожность, про маски, про всё на свете.

Я бросаюсь к ней. Не подхожу, а именно бросаюсь. Мои руки находят её плечи – они дрожат под моими пальцами, я не могу дышать.

– Солнышко… – слово срывается само, хриплое, незнакомое. – Что с тобой? Твои глаза… твои глаза…

Я бережно, как будто Селеста из хрусталя, беру её лицо в ладони. Кожа холодная и влажная от слёз, которых я не вижу, но чувствую. Мои большие пальцы осторожно проводят под её глазами. Я смотрю в эту ужасающую белую пелену, которая скрывает небо её души, и внутри меня что-то рвётся на части.

Кто. Кто посмел? Кто осмелился коснуться её? Моего солнышка. Моей тихой, упрямой, хрупкой Селесты. Боже, ей больно. Нет, нет, нет, это не должно было случиться. Это моя вина, моя.

Я притягиваю её к себе, обнимаю так крепко, как только могу, стараясь не причинить ещё больше боли. Она вжимается в меня, вся напряжённая, и её мелкая дрожь бьётся о мою грудь, как пойманная птица. Я чувствую, как по её щеке, прижатой к моей шее, стекает что-то влажное и тёплое – слёзы, смешанные с кровью от царапин.

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы видеть лицо Селесты. Внутри кипит вулкан, но голос, когда я говорю, выходит низким и на удивление твёрдым.

– Кто, Селеста? – спрашиваю я, каждое слово выковано из стали. – Скажи мне. Кто это сделал?

Солнышко замирает. Её губы дрожат.

– Ханиэль… – выдыхает она почти беззвучно. Имя архангела на её устах звучит как последний приговор.

В моих глазах вспыхивает пламя, не просто ярость. Это всепоглощающая, первобытная жажда уничтожения. Мир окрашивается в багровый цвет. Я вижу его – этого холодного, безупречного небесного палача, вижу, как он поднимает свою «священную» железяку, вижу её боль. В эту секунду я готов сжечь дотла весь Рай, каждый камень, каждого ангела, лишь бы стереть этого одного. Руки сами сжимаются в кулаки так, что кости трещат.

Но я ловлю её взгляд. Невидящий, но полный такого беззащитного доверия ко мне в этот миг. И этот взгляд остужает ад в моей крови, заставив его сконцентрироваться в тугой, смертоносный шар в самой глубине. Я сглатываю рык, который рвётся наружу.

Я снова притягиваю её, прижимаю к себе, чувствуя, как её дыхание спёрлось. Губы сами находят её висок, и я прикасаюсь к нему, поцеловав.

– Прости, – шепчу я прямо в её кожу, и голос срывается. – Прости, солнышко, что не уберёг. Что не был рядом. Клянусь всеми тёмными безднами – они поплатятся. Каждый. Но не сейчас.

Я отстраняюсь и, не выпуская Селесту из рук, аккуратно, подолом своего плаща, вытираю смесь слёз и крови с её щёк. Движения неумелые, но бесконечно бережные.

– Ты не вернёшься туда, – говорю я уже не прося, а констатируя факт. Тон не оставляет сомнений. – Никогда.

Селеста слабо пытается отодвинуться, её голос звучит робко, потерянно:

– Но… но где же мне… я теперь ничего не…

– Со мной, – перебиваю я её, не давая договорить эту страшную мысль. – Ты будешь со мной. В моём доме. В моих покоях. Там, где никто и никогда больше не посмеет до тебя дотронуться.

Я даже не жду ответа. Медленно, чтобы не испугать, я наклоняюсь, одну руку подведя под её колени, другую оставив на спине, и поднимаю её на руки. Она лёгкая, как пёрышко, и бесконечно хрупкая. Селеста инстинктивно обвивает руками мою шею, прижимается.

Я разворачиваюсь и шагаю в сторону границы. Туман, вечный, молочный барьер между мирами, сгущается перед нами. Раньше я проходил сквозь него один, с клинком наготове. Сейчас я несу в руках самое ценное, что у меня есть. И весь мой гнев, вся ярость превращается в щит. Я вхожу в туман, и он расступается, будто боясь обжечь ту, которую я прижимаю к груди.

Я несу Селесту в Ад, в свой мир огня и теней, но в этот момент это не падение для неё. Это спасение. Единственное безопасное место во всей вселенной, потому что там есть я. И я клянусь себе, что эта белая пелена на её глазах будет последней болью, которую она познает. А те, кто её причинят, узнают, каков на вкус гнев Короля Преисподней, у которого отнимут его свет. 

***

Двери моих покоев захлопываются за нами с тихим, окончательным щелчком, отсекая внешний мир. Здесь пахнет дымом, сталью и моей силой – теперь это станет убежищем Селесты. Я переступаю порог спальни, неся её на руках, как самое хрупкое сокровище.

Я медленно, боясь даже дыханием её потревожить, опускаюсь на край огромной кровати с балдахином из чёрного бархата. Аккуратно, как ребёнка, кладу её на прохладный шёлк простыней. Она вздрагивает, потеряв опору – мои руки. Я тут же ложусь рядом, развернувшись к ней, и притягиваю к себе, прикрыв своим телом, как живым щитом. Одной рукой обнимаю за плечи, другой начинаю медленно, ритмично гладить её растрёпанные, пахнущие пылью и слезами волосы.

– Всё хорошо, – шепчу я, прижав губы к её виску. Голос выходит тише шелеста крыльев мотылька. – Я с тобой, солнышко. Ты в безопасности. Никто сюда не войдёт.

Селеста молчит, прижавшись лицом к моей груди, её дыхание прерывистое. Потом, совсем тихо, она произносит:

– Каэль… надень мне на глаза… повязку.

Я замираю. Сердце сжимается от новой боли.

– Зачем? – спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Твои глаза… они прекрасны. Всегда были.

Неужели она стесняется, считает себя уродливой, изуродованной.

– Пожалуйста… – её голос становится тоньше, в нём слышится мольба. – Я… я чувствую пустоту. А так будет легче, будто я просто закрыла их.

Эта просьба, такая простая и такая страшная, ломает меня. Я не могу отказать, ни в чём.

– Хорошо, – выдыхаю я. – Хорошо, солнышко.

Я приподнимаюсь, не выпуская её из объятий, и протягиваю руку к прикроватному столику. Там лежит кусок чистейшего белого шёлка – не отсюда, не из Ада.

Я бережно складываю его в широкую полосу, потом снова наклоняюсь к Селесте.

– Я буду аккуратен, – шепчу я и начинаю обводить шёлк вокруг её головы, закрывая те глаза. Мои пальцы дрожат, я завязываю узел на затылке, не туго, но так, чтобы повязка держалась. Потом, не сдержавшись, наклоняюсь и оставляю мягкий, долгий поцелуй прямо поверх шёлка, на то место, где её веки. Клятва, обещание.

Я отстраняюсь, глядя на Селесту. С повязкой она выглядит ещё более хрупкой, но и… защищённой. От мира, от моих собственных мучительных взглядов на её рану.

– Я верну тебе зрение, – говорю я твёрдо, и в голосе звучит вся сталь, вся мощь, которая у меня есть. – Во что бы то ни стало. Даже если мне придётся вырвать его из глазниц самого Архангела Ханиэля и вложить в твои. Клянусь.

Она слегка качает головой, её губы дрожат.

– Нельзя… это невозможно…

– Можешь пока не верить, – перебиваю я её мягко, но непреклонно. – Но я даю слово. И моя будущая жена не будет вечно страдать в темноте.

Селеста замирает. Её голос, тихий и полный недоверия, шепчет:

– Жена…?

– Да, – говорю я без тени сомнения, и это самое лёгкое, самое правильное слово в моей жизни. – Моя жена. Моя королева. Но… – я на мгновение смягчаю тон, позволив в нём прозвучать нежности, а не требованию. – Только если ты сама этого захочешь. Когда захочешь. Я не требую. Я… предлагаю. Всего себя. Вечность, этот проклятый трон, всё.

Я не ожидаю ответа, не сейчас. Она ранена, напугана, сломлена. Я готов ждать годы, века.

Но...она отвечает. Негромко, но так чётко, что эхо этого слова навсегда отпечатывается в моей душе.

– Хочу.

Всё внутри меня останавливается, а потом взрывается. По моему лицу, привыкшему к гримасам гнева или холодной маске, расползается что-то новое, дикое, неконтролируемое. Счастье. Огромное, ослепительное, как первый луч солнца в моих вечных сумерках. Оно смешивается с потрясающим чувством обладания – не грубым, а священным. И с такой нежностью, что я, кажется, задыхаюсь.

Я не нахожу слов. Я просто крепко, до хруста, и тут же испугавшись, что сделаю больно, обнимаю её, прижимаю к себе, чувствуя, как бьётся её сердце в такт моему.

– Спасибо, – шепчу я хрипло прямо в её волосы. – Спасибо, солнышко моё. Ты… ты всё.

Мои поцелуи идут сами собой, безо всякого плана. Я нежно касаюсь губами её щеки, сантиметр за сантиметром. Потом – шёлковой повязки, как будто целую самые её глаза, потом – кончика носа, потом – уголка её губ, чувствуя, как она вздрагивает.

А потом… потом я не удерживаюсь. Я нахожу её губы своими.

Губы Селесты… мягкие. Невероятно мягкие и податливые, как лепестки тех самых цветов, что она выращивает. И сладкие, сладкие от слёз, от страха, от чего-то такого чистого, что даже моя испепеляющая сущность не может этого опалить. Это первый по-настоящему сладкий вкус в моей жизни. Не вино, не мёд – её.

Поцелуй углубляется сам собой. Селеста отвечает, робко, неуверенно, но отвечает. И это сводит меня с ума. Во мне вспыхивает страсть, древняя, как сам мир, и новая, как это утро. Жажда заявить о своём, раствориться в ней, забыть всё.

Но в самый последний момент, когда разум уже готов утонуть, я отрываюсь. Тяжело дыша, кладу лоб на её.

– Не сейчас, – шепчу я, и мне стоит невероятных усилий это сказать. – Не сейчас, солнышко. Ты… ты пережила ад несколько часов назад. Я не хочу, чтобы это было связано с болью. Никогда.

Она слегка пытается протестовать, слабо потянувшись ко мне.

– Но я…– Ш-ш-ш, – я мягко, но при этом твердо прерываю её протест, снова притянув к себе. Накрываю нас обоих тяжёлым, тёплым одеялом, создав наш маленький, тёмный, безопасный кокон. – Спи. Просто спи. Я здесь. Я никуда не денусь.

Я обнимаю её, устроившись так, чтобы она лежала в безопасности между мной и стеной, а я буду щитом с внешней стороны. Моя рука продолжает гладить её волосы, мой ровный, нарочито спокойный вздох должен стать для неё колыбельной.

Она постепенно расслабляется, её дыхание стало ровнее, глубже. А я лежу, глядя в темноту над нами, и чувствую, как в груди, рядом с ледяным шаром ярости к Ханиэлю, разгорается новое, незнакомое пламя. Пламя абсолютной, бесповоротной ответственности и безумного, всепоглощающего счастья. Она сказала «хочу». И этого теперь достаточно, чтобы перевернуть все миры. Ради неё. 

***

Селеста засыпает. Её дыхание становится ровным и глубоким, а маленькая рука сжимает край моего плаща, будто даже во сне боясь отпустить. Я лежу неподвижно, пока в её тишине не закипает моя ярость.

Это не просто гнев. Это чёрная, как смоль, сгустившейся в жилах ярость. Это первобытная, звериная злость заступника, чью самку ранили. Образ Ханиэля, его безупречное, холодное лицо, его белые, чистые руки, поднимающие раскалённый прут – всё это крутится перед глазами, подливая масла в огонь.

Я не могу лежать здесь, не сейчас. Не когда он дышит тем же воздухом, что и она, и остаётся безнаказанным.

Осторожно, с бесконечной нежностью я разжимаю её пальчики, освободив свой плащ. Поднимаюсь с кровати так медленно, чтобы не колыхнулся матрас. Селеста поворачивается, шепчет что-то неразборчивое. Я замираю, но она снова погружается в сон.

Быстрыми, но точными движениями я беру две огромные подушки и кладу их по обе стороны от неё, создав мягкий барьер. Накрываю её одеялом до самого подбородка, заправив края. Последним движением я наклоняюсь и оставляю долгий, тёплый поцелуй на шёлковую повязку над её глазами. Клятва мести, запечатанная в прикосновении.

– Никто больше не причинит тебе боли, – шепчу я в тишину.

Я накидываю свой самый тёмный, ниспадающий плащ, сотканный из самой живой тени, и выхожу из покоев. Моя тень, почуяв настрой, сгущается и плетётся за мной, как верный пёс, готовый к охоте.

Я не иду – я направляюсь. Через залы, мимо застывших в почтительном поклоне придворных, которых я не вижу. Через Пустоши, где ветер ревёт мне в след, к границе. Туман на этот раз не кажется барьером. Он лишь дымная завеса, которую я рассекаю одним резким движением, входя в его холодную влагу.

Я не скрываюсь. Я иду прямо, и моё присутствие, моя ярость, плывёт впереди меня волной, заставляя редких ангелов-стражей на окраинах бледнеть и отступать, не смея преградить путь.

Цитадель сияет передо мной – белая, холодная, высокомерная. Я вхожу в главные ворота. Сияющий мрамор под ногами шипит и темнет от каждого моего шага. Я иду по памяти – туда, где должен быть кабинет Ханиэля. Двери, за которыми скрывается его логово.

Я не стучу. Моя тень рвётся вперёд, обволакивает дверь, и тяжёлые створки с тихим скрипом распахиваются сами.

Архангел Ханиэль сидит за своим столом. Он не вздрагивает, он просто поднимает голову. Его ледяные глаза встречаются с моими, в которых бушует пламя.

– О, – произносит он тем же ровным, вежливым тоном, будто я зашёл на чай. – Сам Король Преисподней почтил нас своим… визитом. Чем мы обязаны столь внезапному приёму? Надеюсь, не нарушили какой-нибудь из наших многочисленных… хрупких договоров?

Его спокойствие последняя капля. Ярость, которую я сдерживал, закипает у меня в горле.

– Ты знаешь зачем я здесь, – мой голос звучит низко, хрипло, как скрежет камней. – Где твои высокие речи о законе сейчас? Где твоя святая справедливость, когда ты выжигаешь глаза беззащитным?

Ханиэль откладывает перо, его лицо не выражает ничего.

– Я лишь исполнил Закон. Ангел, вступивший в связь с силами Тьмы, подлежит Очищению. Это основа нашего порядка. Процедура была проведена безупречно.

– Связь!? – я не сдерживаю рык. Воздух в кабинете содрогается, пляшут блики на хрустальных сосудах. – Ты назвал это связью? Ты испортил, изувечил самое прекрасное, что когда-либо рождалось в вашем ублюдочном, выхолощенном раю!

Ханиэль слегка наклоняет голову, в его взгляде мелькает что-то похожее на холодное любопытство.

– Какая тебе, в сущности, разница до этой… странноватой девчонки? Она – ангел с сомнительной родословной. Пустяк. Пылинка. Ты, Король Тьмы, наследник Астарота, разве обычно опускаешься до защиты пылинок?

Это выводит меня, спокойствие во мне лопается.

В одно мгновение я преодолеваю пространство кабинета. Не шагом, а сдвигом реальности. Я оказываюсь прямо перед ним, так близко, что чувствую исходящий от него холод. Мои руки впиваются в края его стола, и под пальцами мрамор трещит с сухим щелчком.

В его ледяных, всегда пустых глазах на долю секунды мелькает страх. Чистый, животный страх перед силой, которую он не может контролировать. Он откидывается в кресле, но тут же берёт себя в руки, и маска бесстрастия возвращается, хоть и с трещиной.

– Она моя, – шиплю я, и в каждом слове лязг стали и обещание крови. – Понимаешь? Моя. И ты не смел. Никто не смеет причинять ей боль! Никто во всех мирах! Даже я сам! А ты… ты поплатишься за каждую секунду её страданий. За каждый вздох в темноте. Ты поплатишься за то, что сделал с моей будущей женой.

Тишина повисает густая и тяжёлая. Слово «жена» ударяет по его безупречности, как молот.

– Ты хочешь… начать войну, – произноси Ханиэль медленно, как бы осмысляя безумие, – из-за какой-то девчонки? Ты понимаешь, что это расторгнет все договоры? Вечный мир между Светом и Тьмой, к которому мы шли тысячелетиями, рухнет. И всё… из-за одного падшего ангела?

– Она не «просто»! – мой голос срывается на рёв, от которого дрожат свитки на полках. – Она – моё всё! Моё солнце в кромешной тьме! И если для её спокойствия, для её безопасности мне придётся сжечь дотла этот ваш сияющий, лживый рай и растоптать его пепел – я сделаю это! Без тени сомнения!

Ханиэль встаёт. Теперь мы стоим друг против друга, два полюса мироздания.

– Но ты же понимаешь, что связь между ангелом и демоном – противоестественна! Невозможна! Это… извращение самого порядка вещей!

– Мне плевать! – я вкладываю в эти слова всю свою мощь, всю ненависть к их правилам. – На ваш порядок, на ваши законы, на всю вашу гнилую, лицемерную систему! Если она этого захочет – вы все склонитесь. Весь ваш свет, вся ваша святость. Вы будете пылью у её ног.

Его лицо искажает тонкая, ядовитая усмешка.

– Мир не крутится вокруг неё, Каэль. Он больше, он древнее.

Я смеюсь. Звук выходит ледяным, без единой нотки веселья.

– Не крутится? – я повторяю, и в моих глазах вспыхивает то самое адское пламя. – Дорогой Ханиэль. Я сам лично кручу его ось вокруг неё. Своими руками. И готов перемолоть в труху любого, кто встанет на пути.

Архангел смотрит на меня, и в его взгляде теперь читается не только презрение, но и расчёт. Он видит, что я не блефую.

– Не будь столь глупым щенком, – говорит он, в голосе его звучит опасная сладость. – У тебя два пути. Либо мы оставляем всё как есть. Она исчезла, мы сохраняем мир. Либо… ты развязываешь войну всех против всех. Из-за одной слепой девчонки. Выбери благоразумие, Принц. Не эмоции.

Я отступаю на шаг, и моя тень отделяется от пола, приняв угрожающие очертания за моей спиной.

– О, дорогой Ханиэль, – шиплю я, и каждый слог как занесённый клинок. – Готовься к пеплу. Готовь свои белые стяги к пожару. Если я глупый щенок, потому что защищаю свою женщину… то да будет так. Но запомни: никто. Больше. Не. Посмеет. Причинить. Ей. Боль. Никто.

Я поворачиваюсь к выходу. На пороге оборачиваюсь в последний раз.

– И… да поможет вам Бог. Потому что я не буду.

И ухожу, оставив за собой кабинет, наполненный трещинами, холодом и грохотом неминуемой бури. Война неизбежна. И я приветствую её, ради неё.