Крик и Тишина

Селеста

Вечер в моих покоях тянется мучительно долго. Тишина, прерываемая лишь далёким пением вечерних гимнов, кажется особенно гнетущей. Я пытаюсь читать, но буквы расплываются перед глазами. Пытаюсь смотреть в узкое окно, но вижу только безликую белую стену соседней башни. Всё внутри сковано одной мыслью, одним тяжёлым чувством, от которого некуда деться.

Тишина становится невыносимой. Накинув тёмный, невзрачный плащ на плечи, я крадучись выскальзываю из покоев и направляюсь в Сад. Не для чего-то конкретного. Просто чтобы подышать, чтобы прикоснуться к чему-то живому, пока сама я чувствую себя каменной изнутри.

Сад встречает меня прохладным, влажным воздухом и запахом ночных цветов. Луна, бледная и холодная, серебрит края листьев. Я медленно прохожу к своему привычному месту – плоскому камню у грядки с чертополохом. И тут моя нога натыкается на что-то непривычное.

Не камень, не ветку, а что-то лёгкое, шелестящее.

Я наклоняюсь. На серой поверхности камня, будто нарочно положенное так, чтобы я его сразу увидела, лежит сложенный втрое лист тонкой, почти прозрачной бумаги. Небесная бумага такой не бывает. Она иная, чужая.

Сердце вдруг гулко ударяет в груди, отозвавшись эхом в висках. Я знаю. Ещё не взяв в руки, уже знаю.

Пальцы дрожат, когда я разворачиваю лист и вижу почерк. Резкий, угловатый, полный скрытой силы. Его почерк. Всего одно слово в начале заставляет дыхание перехватить.

«Селеста.»

Я читаю письмо. Сначала быстро, одним взглядом, потом медленно, впитывая каждое слово. «Пожалуйста… наш Сад… должен сказать… струсил… приду за тобой сам… умоляю.»

Горячая волна обиды, горькой и знакомой, накатывает с новой силой. Он думает, что можно так просто? Оскорбить, растоптать, а потом написать «пожалуйста», и всё будет как прежде? Гнев сжимает горло. Нет, я не такая. Я не побегу на первый же зов.

Я грубо сминаю тонкую бумагу в комок, ощущая, как она хрустит в пальцах. «Пусть приходит сам, если ему так нужно! – зло думаю я. – Пусть попробует!»

Я швыряю смятое письмо в густую чащу чертополоха, где его никто не найдёт, разворачиваюсь и почти бегу обратно в свои покои.

***

Я лежу с открытыми глазами в темноте. Скомканный лист бумаги словно жжёт мне совесть. Его слова, сначала обидные, а потом эти… тихие, почти отчаянные, крутятся в голове, как назойливая мелодия. «Струсил». Этот Король Тьмы, чья тень вселяла ужас, признался, что струсил. Перед кем? Передо мной?

А если… если это правда? Если тогда, в Саду, он и правда хотел сказать что-то важное? Что-то, что изменило бы всё, но его испугала сила этого «чего-то»? Ведь я тоже испугалась, испугалась того, что почувствовала.

Рассвет начинает размывать черноту за окном тонкими полосками серого света. И вместе с первыми лучами приходит ясность, холодная и неумолимая.

Нет.

Я не могу без него.

Все эти дни пустоты, эта каменная тяжесть внутри – они не из-за обиды. Они из-за того, что его не было. Его насмешек, его внимания, того странного, жгучего чувства, что возникает, когда он рядом.

Я резко сажусь на кровати. Решение зреет мгновенно, вытеснив все сомнения. Я накидываю тот же тёмный плащ поверх ночной рубашки, даже не думая причёсываться, надеваю туфли на босые ноги.

Мне нужно к нему, сейчас. Пока рассвет ещё не наступил полностью, пока в коридорах пусто.

Я выскальзываю из покоев и почти бегу по длинным, безлюдным галереям, ведущим к окраинам, к Саду, к границе, где он может ждать. Сердце колотится в такт быстрым шагам, в груди смешиваются страх, надежда и какое-то дикое, щемящее предвкушение.

Не успеваю я дойти до сада, как на повороте, где галерея выходит к внешним променадам, встают двое. Два ангела в безупречных доспехах стражи, не старой дворцовой охраны, а в латах с особым, холодным узором – личной гвардии Архангела. Их лица бесстрастны.

– Селеста, – говорит один, его голос вежливый, но в нём нет вопросов. – Ты должна немедленно проследовать с нами. Архангел Ханиэль требует твоего присутствия.

Лёд пробегает по спине.

– Сейчас не могу, – выпаливаю я, пытаясь обойти их. – Я… я спешу. Это очень важно.

Я делаю шаг вперёд, но второй стражник мгновенно перемещается, преградив путь. Его движение беззвучное и пугающе быстрое.

– Приказ Архангела важнее, – произносит он тем же ровным тоном.

– Я вернусь сразу, я только…

Я пытаюсь рвануть в сторону, но сильные руки схватывают меня за предплечья. Хватка железная, не оставляющая возможности вырваться.

– Просим прощения, – произносит первый, в его голосе нет ни капли сожаления. – Но ты должна идти с нами. Сейчас.

И они, не обращая внимания на мои попытки вырваться, поворачивают и, крепко держа за руки, тащат меня в противоположную от Сада сторону – вглубь сияющей, безжалостной цитадели.

Они несут меня не по главным залам, а по каким-то узким, безлюдным переходам. Свет здесь приглушённый, мрамор стен кажется холоднее льда. Моё сердце бешено колотится, смесь страха и ярости душит горло. Я борюсь, но их хватка как тиски.

Наконец, они вталкивают меня в просторное, почти пустое помещение. Всё здесь белое и сияющее, и от этого слепит глаза. В центре, у большого окна, стоит он.

Архангел Ханиэль. Я видела его лишь издалека, на церемониях. Вблизи он кажется ещё более нереальным, совершенным, как статуя, и таким же безжизненным. Его светлые глаза смотрят на меня без всякого выражения.

– Селеста, – его голос ровный, тихий, будто он говорит о погоде. – Как поживаешь?

Что-то во мне трещит от этой фальшивой вежливости.

– Не ходите вокруг да около, – выпаливаю я, и мой голос звучит грубее, чем я хочу. – Зачем я здесь? Что вам от меня нужно?

Он слегка склоняет голову.

– Вижу, твоя… связь с Каэлем губительно повлияла на твоё воспитание, – говорит Ханиэль всё тем же ровным голосом. – Даже в присутствии высшего чина ты позволяет себе такую...прямоту. Грубость.

По моей коже, будто ледяными иглами, пробегает ужас. Связь. Он сказал это. Значит, они знают. Всё знают.

Я пытаюсь вырваться, но охранники лишь сильнее сжимают мои руки.

– Я...я не знаю, о чём вы, – выдавливаю я, но голос предательски срывается на шёпот.

– О, знаешь, милая, – его голос внезапно становится мягче, почти ласковым, и от этого в тысячу раз страшнее. Он делает несколько бесшумных шагов вперёд. – Ты прекрасно знаешь каноны. Ты прекрасно знаешь, какое наказание ждёт ангела, вступившего в сговор с силами Преисподней. За предательство самой сути света. За осквернение своей природы.

Я знаю, все знают. Это не просто смерть,это позор и мука. Самый страшный приговор для летописца, для того, кто видит. За связь с тьмой у ангела отнимают зрение. Не просто закрывают глаза, а выжигают. Навсегда, чтобы даже в вечной тьме он помнил, на что посмел смотреть.

У меня перехватывает дыхание, холодный пот выступает на спине.

Ханиэль бросает взгляд на стражников.

– Ну что ж… на колени её.

Меня резко дёргают вниз. Я вскрикиваю, ударившись коленями о холодный камень пола. Руки заламывают за спину, держа так, что плечи горят от боли, я не могу пошевелиться.

Архангел медленно подходит. В его руке появляется какой-то предмет. Длинный, тонкий прут. Его конец начинает наливаться тусклым, багровым светом, потом ярко-белым – раскалённый металл. От него идёт жар, искажая воздух.

Мужчина останавливается прямо передо мной. Его лицо всё такое же спокойное.

– Я не хотел этого, – говорит он почти с сожалением. – Но ты сама виновата, ты переступила черту.

Я зажмуриваюсь, пытаясь отшатнуться, но меня держат намертво. Из горла вырывается сдавленный, животный крик.

Боль.

Она не такая, какую я могла представить. Это не просто жгучий свет, это всепоглощающее, абсолютное ничто, ворвавшееся прямо в мозг. Белый, ослепительный взрыв агонии, который стирает всё: страх, мысли, саму себя. Кажется, горит не только плоть, а сама душа. Мир кричит одним сплошным, невыносимым рёвом, который является моим собственным криком, но я его уже не слышу.

Потом… вспышка. И сразу за ней – темнота.

Не ночная темнота, не темнота с закрытыми глазами, а пустота. Абсолютная, густая, беспросветная. Ни проблеска, ни намёка на свет, только жгучая, пульсирующая боль. Боль, которая теперь единственное, что связывает меня с миром.

Хватка на моих руках ослабевает, меня бросают. Я падаю на бок на холодный пол, сжавшись в комок, не в силах даже кричать.

Где-то сверху, будто из другого измерения, доносится голос Архангела, всё такой же ровный и чистый:

– Уведите её. И пусть уходит. Туда, где ей теперь место.

Шаги удаляются. Я остаюсь одна в этой новой, вечной ночи, содрогаясь от боли и тихого, безумного шёпота, который вырывается из моего горла. Всё кончено, света больше нет. 

***

Я не знаю, сколько времени пролежала на этом холодном камне. Время в темноте не течёт, оно просто есть. Одна сплошная, чёрная бесконечность, в центре которой пульсирует боль. Боль и тишина, такая громкая тишина.

Я думаю, что умру, просто перестану существовать здесь, на полу. И, может, это будет милосердием.

Но потом, сквозь этот туман боли и отчаяния, прорезается одна мысль. Сначала слабая, как искра в кромешной тьме.

Каэль.

Он ждёт меня. В Саду, на рассвете. Он написал: «Если ты не придёшь сама, я приду за тобой сам». Но они… они уже сделали своё. Они забрали свет, но они не забрали его. Не забрали эту мысль о нём.

Он ждёт.

Эта мысль становится твёрже. Не просто мысль – приказ. Единственное, что остаётся в этом новом, тёмном мире, где нельзя больше видеть.

Я должна дойти.

Собрав все силы, я шевелюсь. Каждое движение отзывается тупой болью во всём теле, и острой, жгучей – там, где глаза. Я нащупываю руками холодный пол, отталкиваюсь, поднимаюсь на колени, потом на ноги, мир кружится. Я хватаюсь за что-то гладкое и холодное – вероятно, за стену.

Нужно идти. Вон из этого места.

Я бреду, скользя ладонью по стене. Шаги неуверенные, как у новорождённого существа. Я натыкаюсь на выступы, спотыкаюсь. Где-то вдали слышатся голоса, шаги, но они обходят меня стороной. Никто не остановит, никто не предложит помощь. Я – призрак, которого уже не существует.

Потом под ногами вместо гладкого камня чувствуется мелкий гравий, потом – земля. Я выхожу на воздух. Он пахнет иначе – не стерильной чистотой, а пылью, дальним ветром. Я знаю этот путь. От цитадели к окраинам, к Саду.

Я бегу. Вернее, это жалкое, спотыкающееся подобие бега. Я больше не вижу дороги, я иду по памяти, которая теперь – мои единственные глаза. Здесь – поворот, тут – неровная плита, о которую можно споткнуться. Там – низко нависающие растения.

Ветки. Они хлещут меня по лицу, по рукам, царапают кожу. Я чувствую, как по щеке течёт что-то тёплое – кровь или слёзы, но я не останавливаюсь. Боль от царапин – ничто, ничто по сравнению с той пустотой внутри и страшной целью, что ведёт меня вперёд.

Я думаю только о Каэле. О его голосе, о том, как он стоит, наверное, в нашем Саду, в ожидании. Смотрит на туманную границу. Злится? Волнуется? Уже ушёл, решив, что я снова отвергла его?

Нет. Нет, нет, нет.

Я спотыкаюсь о корень, падаю на колени в холодную, влажную землю. Вдыхаю её знакомый, горьковатый запах. Я близко, очень близко.

Поднимаюсь, делаю ещё несколько шагов. И вот – тишина становится иной, более густой. Звуки цитадели исчезают, остаётся только ветер, шелест листьев и моё собственное, прерывистое дыхание. Я протягиваю руку вперёд и натыкаюсь на шершавую кору старого дерева. Наше дерево. Значит, я здесь.

Я стою, дрожа от слабости, боли и этого дикого, безумного ожидания. Воздух вокруг пуст. Ни звука шагов, ни шороха его крыльев.

Всё внутри обрывается. Может, он уже ушёл. Может, я опоздала навсегда.

И тогда из моей груди, хрипло, едва слышно, вырывается одно слово. Зов, молитва. Последняя надежда в кромешной тьме:

– Каэль…